Мобильные связи
Скобой подбородка и мочкою уха сладка,
исландская сельдь крутобокая…
Какая собака спустила тебя с поводка
моя длинноNokia?
По небу полуночи медлит лететь Азраил,
эфира нанюхавшись досыта.
Последнюю «двушку» я в душу тебе заронил -
открой точку доступа!
Полярная нерпа, лоснящейся шкурой кропай
огни городов сортировочных.
Попкорном созвездий усыпана эта тропа –
проснулась, Дюймовочка?
Казанской подземке туннели нарыли кроты.
«Болгаркой» кастрирован Рюрик…
Доступно ли русской платформе татарской плиты
устройство кастрюли?
Хворает, упившись, великий монгольский хурал,
сухого вина, как статистики…
Там Рерих, в нирване, не Нюру ли джавахарлал
на пальмовом листике?
Отечества и дым...
Всё дорого рассудку моему
на проволочках, в медном купоросе:
мычит Герасим, булькает Му-Му,
Иван-дурак от армии не косит.
Тот за испуг получит пару штук.
А этот, разминая папироску,
сверкнёт огнивом у горы Машук,
шепнув: спокойно, Маша, я – Дубровский.
Отправлен в ночь дурацким пузырём
окрестный мир с намыленной ладони.
Уснул Шарон, Шопеном озарён,
рассорился с друзьями Берлускони.
Забытый Богом наш атомоход
щекочет корешки тунцовых грядок!
Спит капитан, по горло вмёрзший в лёд,
"салаги" спят в отсеках, как снаряды.
В де Голи метит перекати голь,
стучит судьба в окно берцовой костью.
Нам рукоплещет взмыленная моль,
взлетев на тряский капитанский мостик.
Другой солист с нестриженных бровей
сойдёт в народ наладить козье дело,
попкорный новой участи свей…
ну, и тебе, правитель децибелый!
Монолог монгола
Одна лошадиная, в пене,
отвалится с хрустом в колене.
Над степью небесная манна
натянута шкурой барана.
Бери на арапа Марокко,
грузить апельсины – морока!
Из вены бумагу маракай,
вселенную вытоптав дракой.
Подумай, стирая одежду -
какая заразница между
Щелкунчиком или Жувагой
с губой над промокшей бумагой?
Символику времени она
отыщешь в протонах картона,
сплавляясь, в протоке, на выдрах
к светящейся надписи: «Выдох».
Ветер
Андрею Полякову
Последний призрак чёрной сотни
сухой рукой ракиты мятной
червонный крест на горизонте
натягивает в масть закату.
Сырым бельём повязан ветер,
он, догоняя день вчерашний,
незыблемой верёвки вертел
прогнул, в смирительной рубашке.
Черёмухи, бесами мучим,
разбрызгивая злую пену,
за песенкой Бессамемучо
как Копердфильд уходит в стену!
Так ламы прячутся, с Тибета,
сквозь горы, в трудную минуту,
просачиваются. А тебе-то
шукать всю жизнь "Червону руту"....
Азарт
Оперируй соусом Табаску
нежный, как беременный скелет,
не буди горячую собаку,
с лапами из мокрых сигарет!
Не поранься иглами пийота,
даже принимая «Докси-хем»…
Твой, до боли: с птичьего полёта,
город детства – свалка микросхем.
Наступи, эпоха возраженья
на мозоль портянки на денёк…
Пусть, посажен в камеру слеженья,
Родионов ухом не ведёт.
Здешние Рахметовы, наверно,
втихаря, за пазухой страны,
отсвет принимают внутривенно
так и непогашенной луны…
Пульса нитевидного стаккато,
до-ре-ми – доколе, да вино!
Выиграешь к вечеру заката
жареную рыбу в домино…
Поцелуй
Губы, словно подошвы улиток,
оставляют соринки и клей,
повторяя чеширской улыбкой
поцелуй на холодном стекле...
Собираем тянь-шань на Жень-Шене
пионерские песни поём.
Дробовик, поражённый мишенью,
на плече отдыхает моём,
переломленный через колено
он, не промах, теперь – не мастак...
Афродита выходит из пены
чтоб заняться бельём на мостках.
Бабу-out в тени бабу-in-а
разыграл на жалейке гамбит...
Видишь, облако, как балерина
на фарфоровой ножке стоит...
Накомарник сырой расплетая,
кофемолке рычи "От винта"!
Пропадай голова без минтая,
в полынье удивлённого рта!
Нейтралитет
Выпал гребень озона, покинув пазы,
из распущенной гривы вчерашней грозы.
Распелёнутый сном, убегай по слогам –
гром рванёт и добавится ваты ногам…
Кто, под грифом рассвета – секретным орлом,
с пулемётом на вышке торгует еблом?
Виноградные бицепсы напряжены,
разжимая над полем струбцину войны.
Тянет временем… офицерским ремнём,
детской верой, что мы никогда не умрём…
Перекрасится в нечто Вселенная вдруг –
это кажется, это – Бейрут на испуг!
Всё равно ли какой народится итог…
Ты – наживка удачи, будь спок, молоток!
На халат психиатра пуская слюну,
забиваешь на мир и кладёшь на войну!
Волга июля
От жары мене не до инжиру,
заряжаю бутылок пращу.
Три сосны на юру… майна-вира…
сеть пуста – пятый Гугл ищу.
Здесь, на стрежне, и Разин, и Вагин
обновляют на дровнях сердца.
Заводи свой Творец, газенваген –
накипело дождями с торца.
От рыбацких повеяло хижин
чешуёй ослепительной, где
дышит сперматозоид, недвижим,
плавниками в протяжной воде.
Аэробус взлетевшего грома
в гулком небе качает права.
Как дрова, перевиты соломой,
пахнут будущим дымом слова.
Стрекозой, прикорнувшей на коже,
время крутит себе подзавод.
Осыпается воздух порожний
половинке арбуза в живот.
Вспоминай прошлогодние галсы
пионерскую хлорку очка…
По каким кутюрье ошивался?
Заморил, наконец, червячка?
Новый день помаячит и канет…
Слушай, как в раздевалке ночной,
Вечность цокает вдаль каблучками
по обманутой гальке речной.
Страсть
К...
Выходи, пусть волосы – наотмашь!
Солью губ, случайных ветра трещин,
радугу прибоя пригубя…
Улыбнись, когда смешное вспомнишь.
В море распоясавшихся женщин
запятнаю первую тебя!
Выходи водить из круга платья!
Ты смотри, какая недотрога –
косятся сквозь шторы соловьи…
Я бы утонул в твоих объятьях,
если б не дельфины – эти ноги,
эти ноги добрые твои!
Одинокое
Друг народа, нас таких не много,
тычу подозрительной трубой:
ты моих солдатиков не трогай
и не мажься краской голубой!
Тех же, кто набычился напротив,
раздувая рёбер переплёт –
щелбанами молотов молотит,
под микитки берия берёт.
Хоть от шаурмы не зарекался
от айвы, памелы и хурмы... –
слушал битлз, гершвина и майлса,
вызволял манделу из тюрьмы!
Обходился с женщинами вольно,
частика томатного честней!
Счастья нет, одни покой и "volvo".
И багажник полон запчастей...
Лох серебристый
Рыбы эфира, холодные всплески,
скачет моторка, на полном газу…
В небо заброшены сети и лески,
слёзное марево – мушка в глазу.
Ветром запахнута не по погоде,
ночь – напролёт прозябает в тоске,
в дырах озона, где звёзды, на взводе –
вязнут у облака в каждом куске.
Режут – по-чёрному рачьи ручищи…
Тмин и ромашка забиты в кальян.
Пастой Гои можжевельник начищен –
Вжик – и написано: здесь был Колян.
Лох серебристый, посыпанный солью,
лезет в объятья рыбацких костров.
Стынет коряга, как мумия тролля,
вобла рояля, надежды остов…
В ней ли причина удачи вчерашней,
плов из белуги, да клёв на реке!
Лох замороженный, клон мой опавший,
сбросишь листву, и опять – налегке…
Степь
1.
Доколе наклону над бездной копиться? –
ответьте, Ньютон, Гей-Люссак и Капица.
Поломанной куклой наследника Тутти,
виясь, испаряемся в капельке ртути:
у девочки вышиты золотом банты –
у мальчика галстук от Клауса Санты,
вокруг – заводные солдатские каски,
палёный коньяк, и тушкан мексиканский…
Как суффикс не ту выбирает основу,
за тенью орла поспешу беспонтово,
звенящих шагов перепутанной цепью
прикован к пустому колодцу над степью…
2.
За спиною притих, напролом, милицейский свисток –
замудохался, видно, играть со шпаной в догонялки…
Соловьи – патрули тишины, что ни шатко ни валко
прорастают, в орешнике, клювом пустым на восток.
Отрезвев от натуги, и ты задержись на денёк,
обезьянней тоской по мочёной бруснике повязан.
Ярославна не плачет. Поэтому Кэтрин Денёф
пустит в кадре слезу над татарским расклёванным мясом.
Осэн
1.
Над лесом и болотной ряской
брызг веера шалить вольны.
Европа продирает Глазго
на узкой Сан-Тропе войны!
Из Грузии хмельной и терпкий
приехал ржавчины раствор…
А на червонце Ленин в кепке –
закладка в книжке до сих пор.
Палёной шерстью сыплет осень.
Бежать из дыма не моги:
накинь ветровку 38,
погоны – стельки в сапоги!
Ножом консервным дождик тянется
по краю крыши, набекрень…
И кролики, с глазами пьяницы,
ныряют, с перепугу, в пень.
2.
Скажите это всем и восемь,
в остатке, заповедей свод:
перебежав дорогу, осень
жуёт конину, ну и вот
орлом двуглавым выпал жребий
кобыле – грудь её пестра…
Салют созвездий в ясном небе,
в «замри» играет до утра.
Дымится мир сырым навозом –
колючки в гриве не спасут…
Пульсирует над паровозом
труба, как порванный сосуд.
Затаривая дёгтем соты,
попутчикам не возражай:
когда сажают самолёты –
не собирают урожай!
Среднее образование
Неустойчивой матрицей плети берёзы текут
облучённой амёбой под ней расползается лужа.
Первое имбиря. В школе Фрейда вселенский «зер гут»…
Дзига Вертов и тот страшеклассницу кофром утюжит!
Это как бы не я… марганцовку рассыпал и йод,
брызнул камфорой и пробежался с кадилом по крыше…
Та ли йота, не та – всех в страну дураков увезёт,
там что «лево руля» или «право руля» – не колышет.
Это как бы не я… от гниения город не спас.
Замерли в янтаре муэдзины, попы и раввины…
Трудный месяц имбирь починяет луны полиспаст,
где на срезе горит чешуя средне-русской равнины.
Болдино в огне
(сезонное)
В разгаре осень, ясен пень,
предчувствуя похолоданье,
любовники сдаются в плен
отряду бракосочетанья…
По соске – каждому ростку,
спешащему в седьмой октаве!
Задушит ли мою тоску
залётный Рикки-тикки-тави?
Кудрявый гений не солгал,
глотая в Болдине ангину.
Мне в спину дует из угла
больного детства строганина…
Там, где ни низок – ни высок
медведя плющит на картинке,
раздастся автоматный сок,
стеклу всхрустнётся под ботинком,
когда в нечаянном бою,
набившем чёрный зоб картечью,
пойду за память, зуб даю,
вперёд, на приступ бессердечный!
Пасьянс
Это, похоже, небесная кара:
мокрое утро, сухой виноград…
Вместо камина – очаг Папы Карло –
носом проколотый чёрный квадрат.
Падает-падает-падает вилка
шейка, фемина… гусиный помёт.
Если и выскочит джип из бутылки –
песню попутную не заведёт,
фыркнет, объят мельхиоровой спесью:
перекосило избу и забор,
зябнет в стогу свежескошенный месяц,
сено вокруг расчесав на пробор.
Может, и я той же грязью раскисну…
Родина мира и гимна с ранья
если подвергнет кого остракизму –
живо напомнит копилка-свинья.
Денежка к денежке – лета приметы:
пруд «эскимо» камышовым оброс,
дамы, по пояс в воде, и валеты,
и виноградные косточки слёз.
© Алексей Остудин, 2006.
© 45-я параллель, 2006.
| 
