От мглы, налипшей на зубах,

от злобы, что довлеет дневи,

храни, Господь весёлый Бах,

в заботах о насущном небе.

Даруй нам, Господи, любовь

без слов кривых и знаков тайных –

корзину рыбы, пять хлебов

и заметённый полустанок,

цветочный яд и дикий мёд,

Восток и Север, Юг и Запад,

поскольку этот город мёртв

и дом покинутый не заперт.

Сыграй, прошу Тебя, сыграй

на самых чистых и щемящих

в малиновый павлиний рай,

в сквозной, набитый ветром ящик...

Ведь нет позорней немоты –

не умалишь её, не спрячешь –

и это слишком знаешь Ты,

Отец:

Ты вырастаешь до небес.

Ты достаешь рукою солнце.

Отныне – меряй по себе

весь свет. Иди, мирись и ссорься

с пространством, временем, судьбой,

вздымай оскаленные мачты.

Ты слышишь, я горжусь тобой,

Сын:

Не надо гибнущих литавр

и сумасшедшего гобоя.

Теперь, когда в меня влита

Отец:

Бог – сочетанье пыльных букв,

иначе: Бог – язык, который

прикушен. Глянь, как он разбух

во рту, напитанный крутою

тяжёлой ненавистью. Весть

Сын:

Отец:

Я полагаю, этот некто,

беспечно грезящий о нас,

как небеса – о белом клине,

суть также продолженье сна,

щепотка соли или глины,

в крови осевшая...

И ты,

что так неосторожно создан

наперекор застывшим звёздам

из нежности и суеты,

из горсти праха без огня

беспомощным, дрожащим, голым –

я знаю: ты убьёшь меня,

мой Голем.

Бесстыдно хороша – мерцающая брошь
на домотканом сарафане лета –
глупышка бабочка, лети отсюда прочь
в объятья растревоженного света.
Ты – голубой хитин и солнечная слизь,
и столько хрупкости в тебе, но столько
упрямой правоты – так негодуй и злись,
пляши, душа моя, на битых стёклах
отчаянную джигу, бешеный канкан,
узорчатые крылышки оплавя,
не силясь угадать по встречным огонькам
грядущее властительное пламя.
Как это странно – самоё себя обречь
на поиски неверного ответа…

Чёт и нечет, крестик и нолик,
звёздный кров, случайный ночлег.
Я не знал, что Господь со мною,
и Господь мой – мартовский снег.

Нам с Тобою – дойти до точки
и начать с другого листа.
Только вновь каблуками топчут
белизну Твоего лица.

И, ныряя в ночь, будто в омут,
колёсом елозят такси
по открытому, по живому –

до кости, до самой тоски.

Дай нам всем, позабытым небом,
всласть изведать тягот пути,
причасти нас последним снегом
и лица

Памяти С. Кондакова

1.

С бутылкой дрянного весёлого пойла

(не жди, не удерживай, не окликай)

пройтись бы однажды по минному полю,

по минному полю, как по облакам.

И как ни подначивай ветер ледащий,

и сколько б мостов за собою ни сжёг –

всё глубже и глуше, всё дальше и дальше,

2.

Вроде бы постскриптум (фактически post mortem):

ночь проникает в вены, словно ржавая бритва.

Главное – дотянуть до лета, а там посмотрим.

Впрочем, сия картинка также весьма обрыдла.

Что остаётся? Долги, похмелье, колючий кашель,

табачку – на закрутку и чаю на ползаварки.

Главное, дотянуть до лета – и мы покажем.

Памяти О. Желткевича

Новорождённый мир и важен, и пуглив,

когда, оглядывая райские угодья,

потопчется в дверях, потычется в углы,

поворошит в печи остывшие уголья…

И, ангельский распев услышав хоровой,

гадает, что теперь – поплакать ли, подпеть ли,

и вновь недоуменно крутит головой –

2.

Осенний свет так безупречно свеж,

как будто стёкол нет в оконных рамах,

как будто полыхают сотни свеч

на алтаре заброшенного храма.

Коснёшься невзначай перстами лба –

ан уповать и не на что, и нечем…

Осенний Бог безжалостен и нежен,

Памяти Д. Бесогонова

...я дорогую славу раздаю
насмешливо и честно, как создатель.

Д. Б.

Душа моя, пусти меня к себе
в обитель из живых цветов и стали.
В нечаянном преддверии небес
мы растеряли нужные детали
самих себя. А это ль не резон
единым махом, вкрадчивым и жадным,
перелистать обрыдший горизонт –

так примеряются к жемчужным жабрам,
так впитывают порами состав
чужого воздуха. Так шьют с изнанки.
И так, бесцеремонно просвистав
судьбу, читают линии и знаки
другой судьбы. Ну что же, привыкай,
как привыкала к яблоку и к боли,
косноязычно мудрствуй и лукавь
в объятьях колыбели и юдоли.
Но там, где розовеют облака –

так безоглядно-глупо, так по-женски –

Александру Корамыслову

Сверим часы. Архангелы стаями

тянутся к югу. Иллюзии стаяли.

Кем бы ни были, чем бы ни стали мы –

всё-таки чуем

разницу между удачей и счастием,

между последним - и первым причастием,

Чудо – понятно. Тайна – прельстительна.

Думаю, тайне оно и простительно:

беженка, приживалка,

путает, мямлит, скрывает, скрывается,

просит взаймы – а голос срывается:

Чудо бывает единожды явленным.

Глянь – к палисадникам, крышам и яблоням

тянутся белые сходни.

– Мало? Не верите? Нате вам, олухи:

цвет на траве и радуга в облаке,

Здесь – преломление и отражение.

Здесь – и победа, и отрешение,

шпиль и основа.

Всё в этом мире не нами заверчено.

Капай, смола. Гори, семисвечие.

Бодрствуй, рубанок, – и раньше, чем к вечеру

Знаешь, вечное бремя забот и сует

брать с собою в дорогу – плохая примета.

Только радость – и свет.

Ничего, кроме света.

Что ж ты губы кусаешь и хмуришь чело

и опять обречённо взыскуешь ответа

в этом мире, где вечного нет ничего,

Езжай в середине июня
в заброшенный сад у реки,
где ночи застенчиво юны,
а дни покаянно легки,
где света ничейного вдоволь,
где весел и чист окоём
и тёрн обезумевший, вдовый
надсадно скрипит о своём.
Сочти в ожиданье кареты
незамысловатый багаж:
тушёнка, портвейн, сигареты -
король-именинник, богач...
Бежать от асфальтовой злобы,
въедающейся, как пыльца,
в усталые лёгкие – чтобы
бездельничать в поте лица!
Но, словно мотив недопетый
услышав, встряхнись и замри:
что есть у тебя, кроме этой
упрямой и цепкой земли?
И взыщешь удачи и чуда,
и явятся – пусть и не в срок –

со дна, из-под тяжкого спуда –

Ксуль

он так же нежен и совсем не нужен

и переходит в сумеречный дождь.

Ещё похож на ангельские перья,

на тополиный пух в июле – ну же,

Давай играть в сравнения. Я буду

некрупным зверем или днём недели

и замкнутой системой заодно.

Тебя же смело уподоблю чуду,

стрижу и яблоку. На самом деле

Ты видишь – за окном бежит собака.

Под снегом и дождём бежит собака.

С закрученным хвостом бежит собака

с потешной мордой – будто бы спешит

по направленью к мусорному баку.

В конце концов, кому какое дело,

что мне, однако, здорово под тридцать,

как ни печалься тут, как ни тужи,

и что не нужно ни души, ни тела,

ни губ твоих, ни глаз твоих, сестрица,

Последний снег идёт. Такое чувство,

что мы запутались в секретных кодах.

Но знаешь, я хочу продлить ещё

короткие свиданья в переходах –

да, это было весело и грустно,

И вместе это называлось – счастье:

надеяться, отчаиваться, злиться,

отчаиваться, злиться, ревновать,

во сне целуя тонкие запястья,

холодный рот и детские ключицы,

Цезура

и двадцать лет пылились зеркала,
и маятник качался вправо-влево,
и обезумевшая королева
убранство подвенечное ткала, –
но никуда не деться от судьбы,
и всякий путь однажды будет кончен,
и выдохнет навзрыд усталый кормчий –

«Земля!» – и ты не знаешь, как тут быть:
отведай воздух родины на вкус,
вглядись в береговой туманный абрис –

не перепутан ли заветный адрес?
по верной ли звезде проложен курс? –
как видно, крепко-накрепко душа
отравлена нездешним терпким зельем,
но по колено в землю, в землю, в землю

тебя вколачивает каждый шаг,
и ни воспоминаний, ни улик,
и занавеска сплошь побита молью,
и некому, увы, всплакнуть и молвить:
ты опоздал на двадцать лет, Улисс –

и понимаешь: как там ни крути,

* * *

Колыбельная сыну

Разбрасываешь руки и пелёнки.

И мгла – надорвана. И ночь – на спад.

Какая-то кошмарная поломка

случилась во Вселенной. Некий сбой.

Земля кряхтит и валится с орбиты.

И ты захлёбываешься собой

от маленькой взаправдашней обиды

на день, на ночь, на сон, на то, что нет

его, на нас, хлопочущих без толка...

А в изголовье – приглушённый свет

и с Рождества не убранная ёлка.

Давай, бесчинствуй, надрывайся, вой,

реви как сумасшедшая белуга!

Ты голос подал – значит, ты живой

и сделал шаг из замкнутого круга.

Потом усни – чтоб, словно за дверьми,

под веками на цыпочках прокрасться

в базарный день,

в галдящий пестрый мир,

* * *

всё давно до балды Левше-Балде –

раздолбаю, мученику во труде,

прокоптившему небо родимой «Примой» –

где шипит и квохчет людская молвь,

да река под боком, да семь холмов –

благодать четвёртого, что ли, Рима.

Где калёным железом, да с матерком,

достоевский мужик тишком-ладком

ухайдакал-таки лошадку,

где двумя перстами грозил раскол –

молонья в руце на гербе градском

и тюрьма, довлеющая ландшафту.

А в прогале звёздном, как между строк –

то ли начисто отмотавший срок,

то ль досрочно вышедший из-под стражи,

пролетает ангел моей земли,

отвернув к небесам похмельный лик,

ибо чёрен, одутловат и страшен.

Ибо не на что тут ему смотреть –

в хороводе путаниц и смертей

всё как есть, и отцы не лучше деток –

он видал всё это не раз в гробу,

он подносит к устам свою трубу

и орёт в неё: «Эй, ну где Ты?»

Всё хорошо, пока всё хорошо,

пока в уютной раковине дома

поглаживаешь пыльный корешок

случайного расхристанного тома.

Вернейшее из седативных средств,

записки из игрушечного ада,

когда своя-то жизнь – на свет, на срез –

одно недоуменье и надсада...

А надоест бумажная тщета –

сработай рамку и повесь на гвоздик

просроченные жухлые счета

за позапрошлогодний снег и воздух.

Оконное стекло прижав ко лбу,

с ленивым любопытством домоседа

следи, как жизнерадостный питбуль

выгуливает хмурого соседа.

А то потянет серой иль дымком:

се активист хронический, домком

Акакий Асмодеевич Фаршмакин

буровя и хрипя, скребётся в дверь,

а за окном мяучит жилхоззверь

Дружок, тебя разделают на фарш,

потом пошлют долбить киркой окопы,

шиит пархатый, нет – паршивый парш,

забывший впопыхах обрезать стропы, –

ты кто вообще такой чтоб нарушать

здесь вам не тут проедем в отделенье

ах вот он как вяжи ебёна мать

и в рапорт: оказал сопротивленье

при задержании. А поутру, едва

уплотишь штраф – и за порог дежурки:

…стрижи… и голубиная братва…

и разливное… «Жисть, она права

кругом…» И толку-то – качать права,

когда такая глубь и синева

такая, блин – до обморочной жути.

Вот взять да и упасть в небесный шёлк –

и пусть приходят с понятыми на дом –

но всё непоправимо хорошо

и навсегда, и лучшего не надо

под вечным спудом атмосферных глыб,

под этим игом, светлым и всесильным –

и вот ты плачешь без стыда, навсхлип

Нет - не расставанье с угрюмой твердью,

не освобожденье от тяжкой ноши -

чуткие шаги тишины за дверью,

и - погашен свет, и - спокойной ночи.

О переселении душ - не надо,

и о воздаянье - рассказы бросьте.

Все, что будет после - шальная радость:

ни тебе венца, ни расплаты... Просто -

будто кто-то резко раздвинул шторы,

и, врасплох захваченный пестрым светом,

щуришься сквозь сон:

- Воскресенье, что ли? -

К. Гадаеву, И. Федорову, М. Кукину

Египет – Китай

и камни разноцветные в глазницы,

покровы пропитай пчелиным воском

и прокляни пороги.

Я поплыву, волнуясь и робея,

туда, где солнце матовое снится

бродягам, променявшим сытный воздух

на соль дороги.

Пускай наградою мне будут ночи

беззвёздные и небо грозовое,

что направляет твёрдою рукою

приливы и отливы,

и путь, и радость непосильной ноши,

непритязательные разговоры

в решётчатой беседке над рекою

© Алексей Сомов, 2000-2007.

© 45-я параллель, 2007.