Полкъ* нашъ стоялъ въ уездномъ городк Ш. В–ской губернiи. Жизнь армейскаго офицера давно и подробно описана въ непревзойденныхъ повстяхъ, коими не скудна отечественная словесность, – дерзну ли состязаться съ ними слабымъ и робкимъ моимъ перомъ?! Полковыя ученiя, непремнныя балы у предводителя, молодыя дружеския попойки въ жидовскомъ шинк или придорожномъ трактир... (Замечу въ скобкахъ, что блестящiй гвардейскiй повеса, привыкшiй къ столичному рассянiю, съ неудовольствиемъ посмотритъ на нашъ бытъ.) Что нужды въ томъ? – мы не равняемся на гвардiю!

 

Въ Троицынъ день встртилъ я свое девятнадцатилетiе; былъ строенъ и хорошъ собой. Еще одна услада согрвала мн сердце: я любилъ и былъ счастливъ взаимностiю, но счастiе мое не могло длиться вчно, – бедность прапорщика и самовластiе ея родителей были тому причиной. Само небо насъ разлучало: полкъ послали въ походъ; за городскимъ кладбищемъ, за Березовой горкой умолкли литавры и трубы полковаго оркестра, а я все не могъ оторвать лица отъ драгоцнныхъ ея колней. Крутой лучъ полуденнаго солнца падалъ сквозь обветшавшую кровлю уединенной бесдки, освщалъ дорогiе заплаканные глаза, безжизненныя ея митенки на скамье рядомъ, мое отчаянное скомканное письмо о побг. Все было кончено; участь моя решилась...

 

Какъ безумный, я въ галопъ гналъ коня по узкимъ, немощенымъ улицамъ, распугивая купающихся въ пыли куръ; на углу у городской почты чуть было не затопталъ зазевавшегося мщанина. Прогрохотавъ по деревянному настилу моста надъ обмлвшей Тезой, несколько верстъ проскакавъ по Московскому тракту, я поворотилъ коня въ лсъ и сквозь частый ельникъ пробрался къ затененной полянк. Грудь моя разрывалась отъ нестерпимыя боли; я хотелъ застрелиться – и не могъ. Упавъ лицомъ въ пахучее разнотравье, уткнувшись лбомъ въ узловатый древесный корень, содрогался я въ сухихъ рыданьяхъ. Живительныхъ, облегчающихъ слезъ не было. Очнулся я на закат, врный Чубарый мирно щипалъ траву рядомъ. Долгъ меня позвалъ: авось сложу голову где-нибудь на Кавказ подъ злою чеченскою пулею...

 

В моём простом углу, в деревенском доме, где я пишу эти строки и где мохнатая, тёплая звезда каждую ночь восходит над моим столом, всякая всячина приходит мне в голову…

 

Пращур мой, поэт и декабрист Вильгельм Карлович Кюхельбекер, не совсем внятно повёл себя после декабрьского возмущения. Поймали его аж под Варшавой, – не в родную ли Саксонию бежал он прятаться от жандармов?! Свойственник его матери, спаситель Отечества, герой войны 1812 года, князь, генерал-фельдмаршал Барклай-де-Толли к тому времени уже умер (1818 †), а другие саксонские родственники вовсе не имели никакого влияния при Русском дворе. Между тем преступление его было ужасным: он дважды пытался убить Великого князя Михаила Павловича! К счастью, Господь не попустил кровопролития; Россия была спасена.

 

Ещё со времён Ермака, откуда есть пошла по Сибири моя староказачья донская фамилия, затесался в родову некий мелкопоместный татарский князёк, навсегда сгинувший в безвестии, и Бог с ним! Татарва – вечный враг России.

 

Но ведь и сами казаки, прежде чем взялись за ум и пошли воевать Сибирь, хищничали на Волге, промышляя разбоем, грабя царские да купеческие суда…

 

Ляхи-повстанцы, предки с материнской стороны, тоже не пылали любовью к России, не по своей воле обосновавшись на холодной, таёжной земле.

 

Бытует тёмное предание, будто в стародавние времена вспенила нашу медленную Русскую кровь огненная капелька сионской крови (куда ж без них?!)… но о сём умолчим, дабы не гневить лишний раз и с т и н н ы х патриотов. (Впрочем, как говорила одна из героинь Сергея Довлатова, муж, мол, выпил столько моей крови, что и сам стал наполовину евреем.)

 

Мой дед, Александр Алексеевич, в Русско-японскую войну, на сопках Маньчжурии, до белья проигрался в карты на боевых (!) позициях. Поэтому, наверное, нас в той войне победили.

 

Отец не подкачал, – первые гвардейские сибирские дивизии, впервые остановив немца под Ельней, попали позже в Вяземский котёл и целый месяц отчаянно дрались в полном окружении, прорвав его только между Серпуховом и Подольском. (В окружении отец единственный раз в жизни – глаза в глаза – убил человека, расстреляв немецкого офицера, каким-то нелепым образом оказавшегося среди наших, – обычно на войне убитых тобой не видишь.) Грянуло 16 октября; в Москве началась паника, Москва бежала; на улицах расцвели грабежи и мародёрство. Отец приказал своему пулемётному взводу упереться спиной в Химки и не пропустить врага. Наверное, потому мы эту войну выиграли. Пол-Сибири под Москвой лежит, мой это город.

 

…Корчась на развалинах некогда великой Империи, продирая глотки в тоскливой, похмельной песне, чего мы ждём? Сердце болит. Что мы за люди такие, – на краю края Небес и Земли, между ненавистью и любовью?..