Идущая не в ногу
 Поэт и журналист. Родилась на Украине, выросла в Латвии. По окончании Даугавпилсского пединститута некоторое время работала по специальности – преподавала русский язык в латышских школах. Потом ушла в журналистику. Стихи писать начала очень рано. Её ранние тексты публиковалась в местной и республиканской прессе, звучали в передачах Латвийского радио. Была членом литстудии при Союзе советских писателей Латвии.
В начале 1980-х годов стихи поэтессы были напечатаны под псевдонимом К. Романова в ленинградском неофициальном женском журнале «Мария» и переведены на немецкий язык для книги «Die Frau und Russland» (издательство «Frauenoffensive»). За авторские материалы в журнале «Мария» и активное участие в его издании Клавдия Ротманова получила предупреждение от КГБ о возможности уголовного преследования и пожизненный запрет на профессиональную работу в прессе. В 1989 году запрет окончился. Началось Латвийское Возрождение, которое позволило ей вернуться к журналистской работе.
В 1993 году Клавдия Ротманова эмигрировала в Германию, где и живёт по сей день. В эмиграции издала сборник стихов «Силуэты судьбы» (2002). Её рассказы и эссе опубликованы в альманахах «Edita» (Гельзенкирхен, Германия), «Бременские страницы» (Бремен, Германия). Стихи публикуются в сети. А на бумаге после долгого перерыва увидели свет только в 2009 году, в альманахе «Связь времен» (Сан-Хосе, США), составленном Раисой Резник.
Я была с латвийской революцией, когда была ей нужна.
И потом, когда стала уже не очень нужна.
Клавдия Ротманова
Поэт напоминает мне «медвежатника», сдирающего кожу с пальцев для того, чтобы чувствовать душу вскрываемого сейфа. Разница в том, что один делает это для того, чтобы взять у людей, другой рождается с обнажённой душой, чтобы отдать людям своё мироощущение, самого себя.
Поэт Клавдия Ротманова, попавшая в беспощадные жернова Советской системы, и без того внутренне беззащитная, с огромной и непонятной окружающими потребностью в самоотдаче, вышла из испытаний с ещё более обострённым чувством чужой боли.
Может быть, поэтому перекликалось со строкой Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны» её стихотворение:
* * *
Я осколок
распавшейся
страшной страны.
В этом нет
ни заслуги моей,
ни вины.
Я попала
в жестокую
чью-то игру
И осталась
на вечном
вселенском
ветру.
Перед всеми –
виновна.
Одна –
на миру.
Апрель 1998
О диссиденте Клавдии Ротмановой написано много. Можно найти упоминания о ней даже в таких обстоятельных работах, как статья Яна Стренковского «Солидарность с Солидарностью» и эссеа Джейн Эллис «Русская православная церковь. Согласие и инакомыслие».
О талантливом журналисте Ротмановой спустя много лет вспоминают в редакциях латвийских газет.
А вот поэт Ротманова известна относительно узкому кругу читателей. И связано это и с тем, что она – человек, чуждающийся пиаровских приёмов, и с тем, что в советские времена печатали её мало и неохотно. Сказывался и ГБ-шный запрет на профессию, и то, что она не писала так называемую гражданскую лирику, и даже то, что её строки по лиричности и мастерству намного превосходили агитки, прикормленных Партией, поэтических авторитетов.
Но в молодости нам было плевать на авторитеты. Каждый знал, что Клава – поэт.
Иногда она замыкалась в себе и, глядя в пол, начинала расхаживать, бормоча нечто и пощёлкивая пальцами. Ей не мешали. Знали, что Клаву осенило.
* * *
И ты пришла, моя строка –
Сама ко мне пришла!
Прошу тебя, не замолкай!
Не выйду из угла,
И не запру тебя на ключ,
И не уйду к другим.
Ты тянешься, как лунный луч
Сквозь сигаретный дым.
Ведь это я принадлежу
Тебе, моя строка!
Я над тобой одной дрожу.
На, выпей молока!
А хочешь, крошки клюй из рук
И взмахивай крылом!
Но только бы твой тихий звук
Мой не оставил дом!
Я вырос с Клавдией в одном городе, наши школы стояли неподалёку, мы общались с одними и теми же людьми. И творческими, и околотворческими. В Даугавпилсе в то время были ещё живы бывшие ссыльные и отсиденты. В основном актёры, которым причудливая фантазия «органов» определила местом проживания родной город Михоэлса. Город помнил ещё театр своего главрежа Сергея Радлова, закрытый за ненадобностью. И в Даугаве ещё можно было купаться, потому что Новополоцкий нефтеперерабатывающий ещё не был построен. Столетние тополя на дамбах думали о своём, и персидская сирень оглушала ароматом любви. И ничего не оставалось, как придумать эту любовь.
* * *
Так и не стал мне – единственным, никаким
Не стал в судьбе моей. Осталось воспоминанье...
Сладок был запретный сигаретный дым,
И разговоры о вечном. Ещё был закоулок зданья,
Где так хорошо гляделось в твои глаза.
А ещё – река. Так хотелось в твои ладони!
Но чего не было, и припомнить нельзя.
А придумывать – после жизни – уже не стоит.
Но всё-таки, что это было? Сиянье реки.
Над нею дамба с невероятными тополями.
И песчаный пляж, и пёстрые мотыльки –
Не помню, как звать! Но всё это было с нами.
А дружба казалась значительней, чем любовь.
И мы возвращались друг к другу от чьих-то губ и ладоней.
И это осталось. (У меня? Или у нас с тобой?)
Столько лет – а это не гаснет, не тает, не тонет!
Оставался сущий пустяк – переболеть чужой болью, сделав эту боль своей.
* * *
Видишь, улица наша! Всё те же дома.
Кутерьма листопада. Заброшенный пруд.
Ты мерещишься мне... Так не сходят с ума.
Ты идёшь вдоль аллеи... Так попросту ждут!
До когда-нибудь! До... или, может, уже?
Может, мы разминулись – и дома ты ждёшь?
Свет включён для тебя на моём этаже.
Чтоб тебе не так холодно – ночью и в дождь!
Укутать эту боль в слова, чтобы чьё-то одиночество, согрелось и растворилось.
* * *
Притворяется осень сезоном дождей и потерь.
Облетает листва. Улетают любимые люди.
Всё когда-нибудь снова вернётся? Увы, не теперь!
Что же, вместе поплачем! А может, кого-то разбудим
Телефонным звонком. И разбуженный кто-то простит
Нам свой прерванный сон... Говоря о бессмертном и важном,
Вдруг заметим, что – утро. И солнце в окошке гостит.
Удивляясь, что живы, мы в осень выходим отважно...
Казалось, что жившая заботами и тревогами других, не замечавшая, вернее не позволявшая себе заметить себя собственную, она была обречена даже в новорождённой Латвии. Но она нашла в себе силы расправить крылья – и улететь в другую страну, чтобы новое чужое пространство согреть своим поэтическим дыханием.
* * *
Рай – это место, где много воды и прохлады!
Там ты любим. И туда возвращается взгляд.
Рай – это место, куда тебе больше – не надо!
В доме твоем занавески чужие висят.
Фотоальбом твой беспечные дети листают,
И бесконечные ямбы слагает прибой...
В чьи-то отчизны своею судьбой прорастая,
Ты согреваешь чужое пространство собой.
| 
