Наивно думать, что писать стихи с рифмами и выдержанными метрами труднее, нежели без них. Работа в верлибре лишает тебя опоры и выставляет на всеобщее обозрение все огрехи поэтической мысли. Рифмованные стихи даже естественнее, привычнее для глаза и уха, зря кто-то думает, что стихи без рифм – это что-то простое, чуть ли не общедоступное. Мне, например, очень трудно давалась самостоятельная ходьба (рассказывает мама), не мог ходить, не держась за руку, потом она стала давать мне держаться за картонную коробку из-под обуви, а сама поначалу держалась за другой её край, а потом стала выпускать, и я пошёл, думая, что на что-то опираюсь, – вот, думаю, и рифмы с метрами служат такой же мнимой поддержкой при ходьбе. Немногочисленные мои опыты в этой области, области свободного стиха, как правило, всё-таки опираются на какую-нибудь метрическую (а не просто ритмическую) основу; кроме того, я всегда считал необходимым сохранять в верлибре некую строфику. Утешал себя тем, что большинство верлибров, написанных по-русски, выглядели аморфными, расхлябанными, изобилующими необязательными словами. Однако, ознакомившись с подстрочниками верлибров Мурадина Ольмезова, убедился, что походка свободного стиха может и без метрики быть ровной и плавной: верлибру совершенно необязательно шататься и натыкаться на фонарные столбы. Испытал, естественно, зависть: подобную той, которую описывает сам Мурадин в одном из своих стихотворений:

 

 

Верлибр, пришел я к выводу, никак не может быть свободен ни от поэтической мысли (слава Богу!), ни от ритмической, хотя и более свободной, организации. Причём он отнюдь не отрицает и не исключает стихов более традиционных (с точки зрения читателя). Материал всегда сам подбирает для себя наиболее удобную форму воплощения.

 

 

Но верлибры Ольмезова свободны не только в смысле формы. Они свободны по мысли, по взгляду – который я бы определил как детский (Мурадин – известный детский поэт, и я имел удовольствие перевести несколько его детских стихотворений и сказок, но речь в данном случае не об этом: я говорю именно о «взрослых» его стихах). Лучшее тому доказательство – цитата, например, такая:

 

 

Только ребёнок может представить себе ветер сидящим, свесив ноги над обрывом, но при этом я хочу особо подчеркнуть, что детскость взгляда, мышления Ольмезова не только не имеет ничего общего с инфантильностью, но является как раз полной противоположностью последней. Если инфантильность подразумевает незрелость в мыслях и поступках, порывистость и опрометчивость суждений, то детскость, напротив, требует житейской мудрости, некоего особого дара, позволяющего взглянуть на мир свежим, не зашоренным обыденностью взглядом.

Помимо прочего, очень интересно сопоставить ветер из «Зависти», который не скован никаким руслом, с ветром (столь же, конечно, свободным), тоскующим о том, что остаётся никому не видимым сам по себе, а проявляется в мире лишь опосредованно, через внешние проявления своих усилий.

Это, конечно, «картезианские размышления» в самом чистом виде. Процитирую здесь недавно открытого мною для себя поэта и прозаика Алексея Макушинского: «Меня особенно волновало в юности одно… свойство человеческого ума, его, ума, неспособность долго оставаться в одиночестве, наедине с самим же собой, его привычка обращаться к кому-нибудь, создавать воображаемых собеседников, призрачную публику в театре фата-морганы… Я видел в этом симптом какого-то глобального отчуждения, рокового несовпадения с собою, трагической, если угодно, хрупкости, зыбкости декартовского "субъекта”».

По-моему, такой «симптом» совершенно естественен для творческого человека. Об этом много размышлял и Малларме, а его мысль о том, что мир существует для того, чтобы о нём сказал поэт, на свой лад изложил нам Брюсов: «Быть может, всё в жизни лишь средство / Для ярко-певучих стихов».

В якобы простом стихотворении Ольмезов на самом деле по-своему подводит нас всё к той же картезианской мысли о противоречии между свободой, понимаемой как совпадение человека с самим собой, его пребывание наедине со своей подлинной сущностью, и потребностью эту свою свободу наглядно выразить в некоем творении. В те моменты, когда творцы находятся «у себя», они постоянно ощущают призыв, исходящий от деревьев, от неба, от самых разных вещей, и призыв этот – к их воплощению, к доведению их до «других» через своё видение.

То есть как раз тогда, когда человек полностью «совпадает с собой», он в наиболее обострённой форме ощущает надобность донести этого себя до других. Исходя из такого творческого дуализма мышления, не стать поэтом Мурадин попросту не мог. Но стихи всегда предполагают читателей, без читателей они просто как бы ещё и не состоялись. Отсюда и проистекают печальные раздумья «ветра» (на деле – автора): даже сказать – мало, надо ещё быть услышанным и понятым.

 

 

Люди любят слово «свобода», но донельзя наивно полагать, что свобода – это всегда благо. Обретая свободу, чего-то неизменно и лишаешься. А уж свобода, отбросившая принцип «категорического императива» (поступай с другими так же, как хотел бы, чтобы они поступали с тобой), и вообще оборачивается полной несвободой от дремучих инстинктов, то есть своей противоположностью. Будучи лирическим диалектиком (или диалектическим лириком, как вам угодно), Ольмезов прекрасно это понимает:

 

Рождённый в изгнании, поэт Мурадин Ольмезов всю жизнь находится в неустанных поисках свободы. Впрочем, это, наверное, естественно для всех живущих. Мы всегда несвободны – от собственного тела, от времени (в котором нам выпало жить и которое настолько неумолимо движется вперёд, что Мурадин уже пронёсся на своём шоссе мимо знака «60»), от памяти, от мыслей, от Бог знает чего ещё. Главное состоит в том, чтобы, обретая свободу, мы (как Мурадин) помнили и о неизбежных потерях…

Эти краткие заметки закончу пожеланием, чтобы сбылся ответ, который он дал самому себе в одной из стихотворений:

 

 

Обязательно, думаю, дотянется – а вместе с ним и все мы, его доброжелательные читатели.