Вольтеровское кресло

«…мы частенько козыряем выражением “Вольтеровское кресло” не ведая о том, что оно характерно только для… России. Да, происхождение этого названия связано с именем Франсуа-Мари-Аруэ де Вольтера – выдающегося французского философа и писателя. А формы самого кресла хорошо видны на портретах второй половины XIX века. Оно широко, глубоко, сверху его высокая спинка имеет характерные выступы. Подобный тип сидений для пожилых людей появился в конце XVII века, в годы царствования Людовика XI. Однако в самой старушке Европе такое кресло именовалось по-иному: то “крылатым”, то “дедушкиным” (grandfather chair). Кстати, прямое упоминание о славном предмете домашнего уюта мы находим на страницах бессмертного романа “Война и мир”: “Под освещёнными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном сверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только что переменёнными подушками, укрытая до пояса ярко-зелёным одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухова, с той же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-жёлтом лице”.»

Из архивов ежемесячника «45-я параллель», 1991 год

Дело было… в Пенькове? Переделкино? Петушках? Прерывая поток прозаических посылов, перемежаемых почти поэтическими пересмешками, пишу, причём, правдиво: дело было в Черкесске. Да, кстати, точно помню: оно случилось в час «Ч». И уверенно заявляю, что в середине восьмидесятых прошлого, то бишь двадцатого столетия. Место события и его датировку легко восстанавливаю вот по каким биографическим приметам. В ту пору журналист Сергей Сутулов, ещё не воплотившийся в Катеринича, работал в «Ставропольской правде». Это – раз. В отделе культуры – два. А в крае проходили «Дни литературы». Три! «Альтист Данилов» Владимира Орлова мной был прочитан за несколько лет до того. Уже – четыре. Редакция включила своего полпреда в группу писателей и поэтов, которая отправилась в солнечную Карачаево-Черкессию. Вот и пятая памятная зарубка имеется. (Дальше автор сей правдивой байки пальцы загибать не станет. Иначе со счёта собьётся. Или – собьюсь... угу...)

После встречи с нечитающе-начитанным народом писатели и поэты дружной стайкой отправились в гостиницу, где их ожидал стол, ломившийся от сногсшибательных яств. Меня хозяева тоже пригласили: в Черкесске тогда уважали Ставрополь, ну и его посланцев тоже. Оно, конечно, отношения между столицами нынче другие: республика вышла из состава края – так что навряд ли журналистов из Града Креста встречают там сегодня хлебом-солью да ещё банкетами балуют. Но я ведь о событии двадцатилетней давности речь веду…

Ближе к часу «Ч» – уточняю, к полуночи, витиеватые кавказские тосты стали иссякать. И тогда слово взял глава делегации Юрий Бондарев. Он повесил на спинку роскошного (уж не вольтеровского ли?!) кресла свой с иголочки сшитый пиджак, предварительно отцепив от лацкана Звезду Героя, расслабил галстук и опустил высшую награду нашей советской Родины в гранёную рюмку с водкой. (Хрустальную, но сработанную под затрапезный стаканчик-«стольник»).

– Всё, что могу, – прищурив жёсткий глаз, процитировал сам себя автор «Горячего снега» и окинул вторым, не менее жёстким оком, собравшихся. – Всё, что могу! – повторно, но без ложного пафоса воскликнул он. – Моя звезда – она и ваша тоже, собратья по перу, духу, вере. Будьте здоровы, мои дорогие! Будьте здоровы… В знак уважения к тебе, Даниил, к тебе, Анатолий, к Андрею и Михаилу, которые в сей час в других ставропольских гостях, я выпиваю свою стопку стоя и до дна…

Юрий Бондарев осушил рюмку, вкусно закусил водочку огурчиком, а затем и балычком; протёр Золотую Звезду белоснежным платком и молча водрузил её на законное место. Не думаю, что председатель того Союза писателей рассчитывал на эту публику. Он говорил искренне и был ну если и подшофе, то – слегка. Свой тост – поясню! – ЮБ произнёс в честь Даниила Гранина и Анатолия Алексина, вошедших в черкесскую группу московско-ленинградского десанта, а также Андрея Дементьева и Михаила Матусовского, отправившихся в другие города и веси Ставрополья. Бондарев чётко обозначил круг литераторов, близких ему, хотя в состав делегации входили и другие авторы. Но в категорию героев каторжного занятия попали избранные. Да не ёрничаю я, не ёрничаю: писательская лямка сродни бурлацкой! Ну а любой труд в том государстве называли социалистическим, соответственно, и герои были у нас сугубо такого рода.

Должен заметить: даже к часу «Ч» я держал марку: до звёздного тоста едва-едва набрал в общей сумме репортёрские (али фронтовые?!) сто пятьдесят, зато закусывал по полной программе. Была тому и особая причина: Анатолий Алексин обещал дать интервью для «Ставрополки» после банкета, а Даниил Гранин – поутру…

Эх, если бы Сергей Сутулов уже тогда был Катериничем! Клянусь, без оглядки умотал туда, в обитель богов, вместе с писателями, поэтами, литераторами – как их ни назови. Или с одним-единственным – тем, кто был (слыл? стал?) избранником небес…

На идею возродить в новом альманахе со старым добрым названием рубрику «Вольтеровское кресло» меня натолкнула переписка с поэтом Михаилом Этельзоном, жителем Нью-Йорка. В одном из писем мой виртуальный собеседник высказал сожаление, что «Антологию-45» каждый из наших авторов или читателей может пополнить только одним произведением поэта, первая буква фамилии которого совпадает с первой буквой фамилии отправителя текста. «К примеру, – сокрушался Михаил, – я очень люблю поэзию Александра Межирова, с которым посчастливилось познакомиться здесь, в Америке. И я мог бы отобрать десять-пятнадцать стихотворений Александра Петровича для вашего издания… А тут вынужден предложить только одно стихотворение АМ…» Я буквально обалдел, узнав, что блистательный маэстро, многие тексты которого знаю наизусть, жив на сей час. И мы стали активно обсуждать с Михаилом, как бы эту изначальную идею поизящнее «упаковать». И сошлись, кажется, вот на чём.

«Ну а детали каждой из новелл, – посоветовал Михаил, – редактору стоит обсуждать с авторами в частной переписке – осторожность в данном деле не повредит. Ибо если выстраивать тексты только на минутных слабостях стариков или же на их язвительных репликах в адрес поэта N или поэтессы M, такую волну обид можно поднять, что красивая идея захлебнётся, так и не добравшись до большой воды…»

Я согласился с доводами господина Этельзона и попросил его… стать Колумбом. Ну, то есть, если не Америку заново открыть, то хотя бы новую рубрику. Михаил и подготовил первую публикацию для ВК… О Межирове Александре, свет Петровиче…

                   Оборванцу из МГИМО

                   Аплодирует галёрка…

                   Каркнет Ворон:

                                       «Nevermor!» –

Ну и так далее, как говаривал великий Велимир. Нынче понял, при чём здесь Ворон, а также Нью-Йорк, согревший старость Александра Межирова…