Александр
Кузьмин

Великая сушь

1

Высыхает листва, высыхают ручьи, водопады,
Высыхает земля, жаждут люди, и птицы, и гады.

2

Пролетают века, и тягучие тянутся миги,
Я гоняю быка по страницам распаханной книги.

3

Кто прошёл впереди под дождём проливным до потопа?
Кто пройдёт позади по пустыне до края окопа?

4

Высыхает земля и, куда бы зерно ни упало, –
Там, где пот пролился, там, где кровь борозду пропитала, –

5

Всё потопчут быки с голубыми от жажды глазами,
И падут мужики на колени пред злыми богами.

6

Высыхает листва, высыхают ручьи, водопады,
Высыхает земля, жаждут люди, и птицы, и гады.

7

Пролетают века, миги мчатся грохочущим скопом,
И плывут облака, отягчённые НОВЫМ ПОТОПОМ.

* * *

В створ пашен тёмных красный блик ударил – будто бы от меди. Со мной прощается кулик. Он говорит: аз, буки, веди… О светлый свет! О край болот! Озёрный край! Твоя махина – всех чувств моих переворот от изб мерцающих до тына. Широкий двор, покойный двор – живая мощь предубежденья – взбирается на косогор. И рассыпаются поленья.

* * *

Взошли стада, как знаки Зодиака, Взошли стада, осыпались хлеба. Китайской тушью сельская судьба Шершавила лицо ночного мрака. Вдруг высыпала лошадей гурьба. Пастух-бурят, покуривая трубку, Скакал меж них, и продувала губку Его лица – полночная гоньба. Казалось, время свой прервало ход. И так же точно был Онон спокоен, Когда открыл перед степным изгоем Всю полноту своих прозрачных вод И был распробован его губами – от Сих до сих: брегов, кустов, промоин.

* * *

Степь – это не просто так – И не что-то там такое, Степь – это безбрежность трав И покоя. Трижды не объехать Степь, Как вкруг дуба не объехать, – И не переехать Степь, Поперёк не переехать. Степью можно только вдоль, Вдоль и вдоль, и к чёрту, к чёрту. Отвечает духу спёрту Эта скудная юдоль.

* * *

Только ворон, только ворог, только пыль, Только шорох, шорох, шорох, степь, ковыль. Только призрачные боги на конях Скачут, сумрачны и строги. Путь да шлях. Только голос Немезиды, шелест крыл, Только плачут Чингизиды у могил. Путь да шлях. Бесповоротны времена. Только потны, потны, потны стремена.

Всадник

Помню, я в детстве скакал на лошадке, В детстве скакал на лошадке, Мчался куда-то весь день без оглядки От надоедливой бабки. От поучений и нравоучений Мчался в пылу увлечений, Свежих искал приключений. Бабка за мною, как ведьма, ходила, Веником пыльным грозила. Всё это было. Когда это было? Всё это было, да сплыло. Что ты, Пегас мой, копытом, топочешь? Воли и скорости хочешь? Незачем нам поспешать за ветрами. Нету погони за нами.

* * *

Над нами ветер умирает, Его дыханье горячо, Он дует в правое плечо, Он умирает и рыдает. И не отпет, и не прощён. А левое плечо – ломота. В нём костяной гнетущий звон И мышц посмертная работа. Но дует в правое плечо, А правое плечо здорово, Оно рыданья ветрового Дитя, в котором горячо. Охота к перемене плеч, Как к перемене мест охота, А левое плечо – ломота, Которой можно пренебречь.

* * *

Чёрные, чёрные тучи, В тучах сочится беда, Падает дождит колючий, Падает он в никуда. Шляпу на лоб нахлобучу, К небу глаза подниму: Чёрные, чёрные тучи Сердцу близки моему.

* * *

В чужих заторах-разговорах жуком коричневым ползёт и вспыхивает, словно порох, тревожное НАОБОРОТ. НАОБОРОТ крутя педали, въезжаю в позабытый сад, где, полновесные скрижали, отважно яблоки висят. Всплесну руками: быть не может! Оцепенение спадёт... Но лишь одно из них тревожит – которое НАОБОРОТ.

* * *

Как всё-таки оно толково, Сопоставление миров, Зелёного и голубого, Как Мандельштам и Гумилёв. И вовсе не цветные стёкла В насыщенность и густоту Взамен Шекспира и Софокла Преображают красоту.

* * *

Фет не просто откроет глаза, Фет посмотрит и скажет: не надо. И от Фетова тёмного взгляда враз приникнут к земле небеса. И, приникнув к земле и припав, всё оставят до горнего света, где одна из застав потревожена дрожками Фета.

«Боян бо вещий...»

Как мощно стихи утомляют!.. Я слушаю шумы стихов: Орлы в поднебесье ширяют, И волк прогоняет волков. По мысленну скачущи древу И сладкой питаясь корой, К такому высокому небу И с бедной такою роднёй. И волки ещё не отвыли, И не отшумели орлы. Как мощно стихи проступили, И как утомили валы!..

* * *

В степи ночующий обоз...
М. Л.

Неинтересное молчанье: Обоз, ночующий вдали, И жёлтой нивы одичанье, И продувные журавли, Летящие в Заиорданье. Как запечатанный сосуд, Они тоску свою несут. Они то высоко, то низко, То молчаливы, то шумны, И, как предсмертная записка, Просты, но разумом бедны.

* * *

Замолчите! Слышите, замолчите! Не касайтесь сердечных ран, Лучше про Иерусалим прочтите, Загляните за Иордан. Омочите ступни, омочите Или в Мёртвом море, или в озере Генисарет. Замолчите! Слышите, замолчите! Вот сидят апостолы, а Христа с ними нет. Они уже выплакали первое зренье, И ко зренью второму подкрадывается слепота. Тяжко всенощное бденье, Поминание Христа. И не череп – заблужденье, И не крест – судьбы глазок, Язвы мира прободенье, Философских свист розог. Скоро вспыхнет третье зренье. Зренью третьему – увы. Это тоже прободенье Не души, так головы.

* * *

Ход в небесный дворец зачарован, Человеку туда не войти, Если бренного тела оковы Он не сбросит в начале пути. По траве, изогнувшись, как змеи, Тени стройных берёз пролегли, И – белее лилей – корифеи Искупали кифары в пыли. Лишь один человек на отроге, Чистый воздух впивавший, как дым, По причине душевной тревоги, Был очищен дождём проливным. А дождю предстояло виденье: Тёмный грот, лучезарный чертог И прозрачных нарциссов цветенье В существе по прозванию Бог.

* * *

Неисповедимы пути Твои, Господи, Неисповедимы и мои пути. Поднимаются в кустах ветровые ропоты, А кажется, что шепчутся сами кусты. А может быть, Господи, это не ропоты, А неосознанный, невысказанный страх: Мол, все Твои пути, что пустые хлопоты, Ничего там нету, на Твоих путях.

Без тихого Бога в груди

Я знаю пути, что постылы; Они пропадают в снегу; Бегу я по ним, что есть силы, А много ли сил сберегу, Пока за тропы поворотом Мне вьюга не скажет: «Постой! Умрёшь, пропадёшь обормотом За той полосатой верстой, За столбиком тем деревянным; А знаешь ли, впрочем, пойди, – Легко помирать окаянным, Без тихого Бога в груди...»

* * *

Без бродяг куда нам деться? Без бродяг и жизнь плоска. Не на кого опереться в скучный час, когда тоска. Как без них, без пилигримов – Хлебниковых наших дней, и ушедших к стогнам Рима и к стогам родных полей? Как без них?.. Да просто очень: как без хлеба – на воде, как без вечера и ночи, без защитника в суде.

* * *

Обозвал ты меня глухарём. Я сказал тебе: «Сам ты глухарь!» И остались мы всяк при своём, – Похрустели ржаным сухарём, Оцарапал нам горло сухарь. И останемся всяк при своём, Всяк, токуя на собственный лад. Обозвал ты меня глухарём, А глухарь, под ружейным огнём, Сухарю до беспамятства рад.

* * *

Не хочешь? Плевать. Не даёшься? Не надо. Послаще тебя отыщу. Но если лишишь благосклонного взгляда, – Напьюсь, подерусь, загрущу. А после, проснувшись с больной головою, Всплакну от обиды слегка, И будет дымить табаком надо мною Чужой потаскушки рука.

* * *

Как сладко любовью упиться, Не слаще ли славы она? Коль стала женою девица, Девицею станет жена. Не так ли Мария рожала В хлеву, Божеству не к чести, – Невинность она потеряла, Чтоб снова её обрести.

* * *

Познание себя через себя – В кругу времён, сменяющих друг друга. Познание разомкнутого круга И скорбной мысли злая худоба. Вся плоть твоя распахнута навстречу Колеблющейся мировой волне. Скажи, кто ты, и я очеловечу Тебя, чтоб Слово умерло во мне.

* * *

Чудо-Юдо – греховная злоба Лижет огненным нас языком. Птицы мы перелётные оба, Оба с братом моим степняком. Я грачиною полон тоскою. Ещё снег не сошёл по лесам, А уже деревянной Москвою Воробьиный доносится гам. Сколь внушительней, тише и чище Над обветренной сопкой степной Молчаливый парит соколище, Неприметною полон весной. И готовятся смуглые души Всю страну до лесов обозреть, И воробышек шумных послушать, И грачей на кострах обогреть.

* * *

От хулы до клеветы И до полного забвенья – Миг, как от стихотворенья До последнего сомненья И последней немоты. Отрицаю клевету И хулу, и иже с ними, И хлебами дождевыми Причащаюсь и расту.

* * *

Если стукнет смерть в окошко, не печалься, не тужи, скушай хлебушка немножко да котомку повяжи. Попрощайся у порога и ступай себе вперёд, ведь, по сути, смерть – дорога; всё куда-нибудь ведёт.

* * *

Однако, если жить, так жить, Чтоб розы были и колючки, Однако, если пить, так пить, Чтоб – от получки до получки. А целовать, так целовать – До боли чтоб, до одуренья, А помирать, так помирать – До будущего воскресенья.

* * *

…не вспоминайте – вспоминать не надо: задует ветер, задымятся печки. Ужель, Россия, вся твоя отрада – вот в этой восковой согбенной свечке? Когда поют деревья голосами февральскими, – на клиросе весна. И не горит свеча под образами, поскольку спичка не поднесена.