Александр
Рудт

* * *

Колька хлыздил, мухлевал и врал –
били… и в заливе «притопляли»..
но щенят бездомных подбирал..
потому – ругались, но прощали..
А когда загнали в интернат –
умер дед – отец и мать для Кольки, –
то недели две ли, три подряд
навещали при разладах стольких..
Он конфеты и печенье брал,
ел халву и запивал «Крем-содой»..
– Скука здесь, – наверно, он не врал.. –
Как щенки без моего ухода?
– Да раздали всех… Не пропадут..
– Интернат развозится по плану..
может, завтра, в Тулу увезут..

Увезли… Два-три письма – и канул..
Ясно, стали сразу забывать..
И ни с кем он не был очень дружен..
Но остался термин «заколюжить» –
значит – заподлить, забыковать..
У залива шелестит осока..
жалко гада, суку, подлеца..
детской справедливости жестокость..
детское прощенье – до конца..

* * *

Раза два сидел на «малолетке»,
раза два потом на «взросляке»..
Витя-Скаря – тип, конечно, редкий..
но не видел я его в тоске..
– Всё воруешь. Витя ?
– Всё ворую..
– Сядешь снова..
– Если загребут..

Сквозь фигуру Витину худую
снег и дождь насквозь, поди, идут..

Лёгкие выкашливает долго,
цедит стопку водки, не спеша..

не приучишь в городе жить волка..
фартом не фильтруется душа..

– Помнишь, как буфет обчистил в школе?.. –
светлая улыбка, чистый взгляд..
Он другой совсем не мыслит доли..
мне ли, дармовой ли водке рад?..
Чокаемся снова… Честь по чести..
заповеди, истины молчат..
Витя пьёт и рот, вздохнувши, крестит,
и глядит счастливо на закат..

* * *

У Борьки – кресты на плечах,
улыбка – железо сплошное..
он «Приму» катает в губах,
размякнув от летнего зноя..

он нюхает кожаный мяч,
глядит то на нас, то на сосны..
совсем не злодей, не палач.. –
игрок в нападении сносный..

и нет в нём геракловых сил,
и лидером стать не стремился..
но в драке двоих замочил..
и с зоны вчера возвратился..

и с нами, юнцами, в футбол
сегодня гонял до полудня..
сидит, навалившись на ствол.. –
звезда… в наших ищущих буднях..
– Мальцы, притушите глаза,
не сахарно там, между прочим..

…А где-то за лесом – гроза,
иль ивдельский поезд грохочет..

– Ну, что, отдохнули? – вперёд!..
…и пас, и удар по воротам..

Повесился он через год…
так спелось ему… не по нотам..

* * *

Когда Толян наткнулся на «перо»,
друзья неделю «шахтинских» гоняли..
потом три водки. С брагою ведро
прощенье с долгим миром воцаряли..
и хлюпик, что Толяна подколол,
с ним обнимался и дружить божился,
через полгода он видак увёл,
а через год на зоне удавился..
и шрамик нынче виден-то едва,
и что кипели роковые страсти,
припомнят разве человека два,
к тому ж трепаться не по нашей части..
ну что, Толян, по третьей – за года?
за то, что птицы к югу, окликая,
что нам не измениться никогда..
мы – те, мы – те, а брага – не такая..
что ты женился на его сестре,
что толку нет ни в чести, ни в добре..

* * *

Это конкретный предел.
Было вчера, не приснилось:
рядышком мяч пролетел –
сердце быстрей не забилось.
Где ты, вратарская страсть?
Кто я, свой век оттрубивший? –
крашеный в белую масть,
двадцать друзей схоронивший?
Зной над июльской травой.
Поезд – за тридевять – глухо.
«Витя, подай угловой…»
«Я в перехвате! Спокуха!!»
Не объясняй, не судачь.
Вехи, реперы – едины –
этот закрученный мяч,
эти вспотевшие спины.
По непонятной вине –
минусы, плюсы, подвижка.
Этот пенальти не мне.
Знай: в левый нижний, парнишка.

* * *

Я пил в лесу у свежего холма..
а водка не брала – не оглушала.
когда меж сосен загустела тьма, –
пошёл к опушке, звякая металлом..
и куртка не запахнута – зачем?..
лом и лопата на плече усталом..
вот и простился с другом насовсем..
вот и земля ему приютом стала..
а перекличка поселковых псов –
серпом и наждаком..
когда остыну?..
что ветер декабря,
что хруст снегов.. –
замковый камень в арке смысла вынут..
ещё не раз у городских дорог
обдаст прохожий удивлённым взглядом,
когда тряхну незримый поводок
и влево вниз скажу привычно: «Рядом!..»

* * *

Гуси забивали вожака.
Яростно и весело, и дружно...
Будто подлеца и чужака –
перелёт не одобряя южный.
Пусть над ними – мимо – косяки,
Здесь – тепло и сыто, и спокойно,
зёрна, потроха, в пруду – мальки,
а враги – за частоколом стройным,
в холода – в тепле и при еде...
Ну, зарежут парочку – не боле...
Погибают родичи везде.
Вот и здесь... Такая, значит, доля.
Разверзались раны на боку,
Сердце кровь последнюю толкало...
И смотрел вожак вслед косяку,
и беспечно рабство гоготало...

* * *

..А первого числа погиб Малюта –
оболганный и преданный солдат..
державный кнут, разящая минута,
несущий ношу, коей сам не рад..
и Феликса обгадит, и Марата
молва кривая вечных подлецов,
творителей надуманных дебатов,
любителей поддельных леденцов..
доколе вам – в грязи, в крови, в обломках
за веком век, не чувствуя просвет –
не думавшим о подленьких потомках,
не убегавшим от проблем и бед ?..
доколе вам, кого так оболгали,
ждать взвешенных оценок наконец
в том мире, где Иуду оправдали,
где подменился Дарвином творец ?..
когда-то правда, как трава, пробьётся,
когда-то ливень смоет ил и сор..
и Бог усталый горько улыбнётся
и глянет на открывшийся простор..

* * *

А начали Романовы с убийства:
повесили трёхлетнего Ванюшу –
под колокольный звон и под витийства
невиннейшую загубили душу.
Потом, перекрестившись на распятье,
не вспомнили они в момент расстрела
Марины Мнишек тяжкое проклятье?
За что спасать судьба не захотела?
Несчастный Ваня, Алексей недужный –
мальчоночки – вы под каток попали –
безжалостной истории так нужно? –
Ей наплевать на горечь и печали.
А мальчики с восторгом мир вбирали,
который был так светел и уютен.
Но бесы свои пьесы разыграли –
такие жертвы в каждой русской смуте.
Но, если Бог такое попускает –
он слаб? глубинный замысел таится? –
возносит, одаряет, обрекает…
А счастье – не царевичем родиться.

* * *

Не предсказывай, Авель, Романовым беды.
Не тревожь – промолчи, не пугай – пожалей.
Ходят к старцам, бывает, цари для беседы.
Помолились, к руке приложились твоей –
и довольно! Пусть правды про «завтра» не знают.
Всё равно никаких корректив не внести.
А пророков – боятся, гнобят, убивают.
Ты себя от узилища мог бы спасти?
Кто толкает тебя тайным знаньем делиться?
Видишь цареубийства? – так рок начертал.
От орбиты планете нельзя отклониться.
Поболтал… Сколько в камере лет скоротал?
Дом Ипатьева – где он? – ещё не построен!
Это ты нем и бел, представляя подвал.
Ты из плоти другой, по-другому ты скроен.
И кому ты помог? Лишь рассудок взорвал.
Истопник, не спеша, в коридоре тюремном
печку – твой обогрев – заставляет дышать.
Только с Господом, Авель, – о нас, о никчемном.
Смертным – слово, намёк могут жить помешать.
Все реперы побед, все занозы трагедий
показали пришельцы? сбой душевный виной?
Кто молитву творит, кто поёт из соседей.
Правда Авеля – крест или свет над страной?

Вздох топора

Завтра денёк такой –
спать палачу невмочь.
Бедный хозяин мой
точит меня всю ночь.
Круглым точилом – час,
чутким бруском потом,
а вот сейчас как раз –
бархатным оселком.
Мне-то какой резон
острым быть лишь на глаз? –
но проверяет он
лезвие в сотый раз.
В кои-то веки – взмок.
Трезвый, а будто пьян.
Крестится: «Видит Бог –
всё, что могу, Степан…»

* * *

То плач, то песни в мире,
то ветра карусель..
накинь-ка, брат Елдырин,
ты на меня шинель..
чад сломанных кумирен
с остатками огня..
сними-ка, брат Елдырин,
шинелюшку с меня..
в барокко и ампире
блестит, но рвётся нить..
пойдём-ка, брат Елдырин,
в исподнем, так и быть..

* * *

Всё льёт и льёт… июль прескверный…
Природа, люди ли виной? –
Послушай: стук далёкий, мерный –
Ковчег сколачивает Ной…
А надо ль? круг за кругом – то же…
ах, оптимист, ах, зомби – Ной…
ни Сын и ни Отец не может
иными сделать нас с тобой…
но капля точит?.. годы… влага…
поёт строитель… глуп он? прав?
катастрофическое благо…
пот промокающий рукав…
а знаешь, смехотворно скоро
взгордится род спасённый твой,
и станет ящиком Пандоры
ковчег твой, неустанный Ной…
всё тюк да тюк… топор и брёвна…
реестры нужных и труха…
что стонет колокол церковный? –
беда? предчувствие греха?
Приемлю волны до насеста
и остывающую Русь…
и от предложенного места
в ковчеге, сплюнув, откажусь…

* * *

Есть у галерного гребца
просвет в тягучей мгле,
когда утёрши пот с лица,
он дремлет на весле…
когда забыты кандалы,
и солнце не палит…
соседи по скамье милы,
и память не болит…
но сквозь ресницы – берега…
ослабни клепка чуть –
и – цепью удавить врага,
и – за борт сигануть…
а там – фортуна и волна,
и скалы, и прибой…
где снова жизнь вознесена
корявою судьбой…
и через пять и двадцать пять –
уйдя в тайгу иль степь –
всю жизнь рукой приподнимать
невидимую цепь…
Харону весело сказать:
– Слабак ты – как гребец…
И место у весла занять…
с желаньем, наконец…

* * *

Привет, приют негромкого поэта,
здесь он Евтерпе кофе предлагал.
И вправду где-то есть и Стикс, и Лета?
И эпос древнегреческий не лгал?
Южанка зябла, укрывалась пледом,
вздыхала: Занесло в такую глушь,
побыть на вологодчине полпредом
парнасских лицедеев – праздник? чушь?
Томила сердце бытовая проза.
Поэт шутил и наливал вино.
Он знал: пришли Крещенские морозы –
в них смерть ему предсказана давно.
..Инспектор-Муза оценила строки
в досье поэта с жёсткой прямотой.
И зачеркнув «талантливый, глубокий»,
вписала «Гений ясный и простой».
От холода потрескивала местность.
И вздох твердел и в горле застревал.
Что выло? – волки? русская словесность?
А русский огонёк мерцал и звал.
Посмертное признанье навалилось,
И всеми-то любим и ко двору.
..А в Ялте побывать-то получилось?
А «каменному» сладко ль на миру?

Апофеоз

В. Гаврилину

Дохнула смерть.
Туннельным стало зрение.
Совсем не ожидается чудес.
Строка не ждёт хулы и одобрения,
а просто дышит, как река и лес.
А в слове – точность – лёгкая, звенящая
и мудрая живая простота,
и правда – абсолютная, щемящая,
поскольку взгляд на мир с Его креста.
Глаза у близких и друзей печальнее.
И с чем-то рвётся, с чем-то крепнет связь.
Она всё ближе. Строчки – гениальнее.
Диктует Бог. Как будто, спохватясь.

* * *

Ты веточку черёмухи внесла
в мой скучный мир, где склейки и полуда.
Не этого ль душа давно ждала?
Не это ли щелчок и запуск чуда?
Сейчас удачу свистом подзову –
что сорок лет я сделать не решаюсь.
Сейчас шагну с балкона в синеву
и с ангелами, птицами смешаюсь.

* * *

На Кудыкиной горе,
там, где рак свистит,
там, где в росном серебре
сон-трава стоит –
заночую с костерком,
чай из трав попив..
и с рассветным холодком
оглушит мотив,
что на дудочке пацан
будет выводить,
и телята сквозь туман
будут проходить..
– Как зовут тебя?
– Макар..
вот телят пасу..
сядет на руку комар,
лось вздохнёт в лесу..
спрячу сотовый в карман..
что? зачем искать?
– Дай-ка дудочку, пацан..
научусь играть..