Анастасия
Скорикова

* * *

Овца золотистая, в пятнах корова, два дымчатых пони и розовый слон по знойному небу плывут бестолково: под вечер открыли заката загон. Ни сена, ни хлеба им, впрочем, не надо. Легко, бестелесно, подобьем земным воздушной дорогой идёт к солнцу стадо. Но, словно отстало, вдогонку за ним, на трёх резвых ножках несётся вприпрыжку, летит пианино. Вот это полёт! И крышка открыта, я музыку слышу. А пастырь его жарким прутиком бьёт.

* * *

Вокзальной акации вспышка из прошлого с цветочками жёлтыми сладостных встреч, с горчинкой прощаний – всего ей хорошего за то, что смогла эту радость сберечь, за то, что уже никуда не спешащей мне, нашедшей в душистой тени уголок, сегодня подарено чувство вчерашнее и жизни с горючим составом – гудок!

* * *

В библиотеке сельской бродит сквознячок, гуляет по рядам. Здесь дышит еле-еле отважный Вальтер Скотт, уже не новичок, Джек Лондон и Дюма, ветшая, пожелтели, стоят, пылясь, грустят в бумажном книжном теле. За окнами июнь. Хоть дачников полно, то рвется в дверь сирень, то в форточку – синица. Сервантес и Гюго не читаны давно, Тургенев и Толстой томятся, как в темнице, в дремотной тишине слипаются страницы. Библиотекарша Людмила, постарев, на пенсию уйти никак не может сдуру. Пускай шиповник сладко пахнет во дворе, она обязана стеречь литературу. Закроют скоро. Всех сдадут в макулатуру.

Земля

Что за прихоть – копать огород! Бросишь семечко – так, не стараясь, а оно вдруг возьмёт и взойдёт: листья, стебель, соцветия, завязь. В эту землю мясистую кинь зёрна страха, отчаянья, муки, и пробьется сквозь толщу полынь с горьким запахом вечной разлуки. Злость попрёт, как бодяк на игле с фиолетовым колким цветочком. Только ненависть сгинет в земле, перегноем забьётся, песочком.

* * *

Лес встречает голосом кукушки. Сколько нам осталось на веку? Механизм сломался у игрушки: то «ку-ку», то больше не «ку-ку». Вечность в нежном горлышке застряла, как в часах (времён распалась связь). Заржавела птичка из металла, а живая снова завелась. И кукует – и куёт детали, у неё такое ремесло. Мы считать устали, перестали, чтобы вдруг кукуху не снесло.

* * *

Ярко-жёлтый цветок огурца переходит в плод. Чёрно-белая бабочка садится, смыкает крылья, предлагая всем оценить свой цветной испод. Смотришь: «Боже, июль промелькнул... Сачком бы накрыли». Лето летит со скоростью взвившихся ввысь стрижей и ускользает меж пальцев речной золотой водицей. Крикнешь кому-то: «Держите!» Не удержать уже. В руках остаётся горстка черники с листком кислицы. Лишь медуницы и таволги замерший аромат. Лови, догоняй, как собака, за ним поспешив по следу. Жаркое лето двадцать шестого года идёт на спад. Вспомнишь его, когда призовут к ответу.

Лопух

Уже отцвёл лопух лиловым, и колючки теперь цепляются – придирки и липучки к идущим мимо по тропе в лесу глухом. Зачем обидно называют лопухом того, кто глуповат, наивен, простодушен, а лопоухими – смешных; даны им уши, услышать чтобы жаркий шёпот тайных грёз, вселенский шум и разговор летящих звёзд.

* * *

Монада летних дней, порхающий цветок… За ангельский пожар на крылышках, пожалуй, за то, что так легко пропасть, попасть в сачок – никто не упрекнёт в пристрастии к нектару. Ни меткого ума, ни шёлковой души, но сердце есть и мозг – и это ведь немало для существа с таким запросом небольшим, и если бы она вполне осознавала мгновенность бытия и ужас пустоты – летать бы не смогла, а только в страхе биться, и, слава богу, что помимо красоты ей в жизни ничего не пригодится.

* * *

Испортится характер к сентябрю. Пожухлый сад вам этот подарю. А мне оставьте отголосок лета: дух бледных флоксов, талую зарю, пир пчёл, шмелей под негасимым светом. Так жалко жара, пыла! Не отдам тех роз роскошных, словно милых дам, как будто увядаю вместе с ними. Поклон отвесив лету и летам, я становлюсь капризней, нетерпимей. Как муха всё жужжу нехорошо. Отцвёл восторг, загар уже сошёл. Не раздражают только звери, птицы с невинной, незатейливой душой. Головки, морды их милей, чем лица.

* * *

Всю влагу выжали из воздуха, отравой горчащей веет. Оставаясь, есть ли риск здесь стать сухим и блёклым, безгранично правым, как беспощадным солнцем выжженные травы, мелкоцветковые тимьян и тамариск? Была и глубина когда-то. Выйди к морю, где вспомнишь жар, прилив и радости толчки, с песком смешавшееся время золотое... Замедлясь, оглянись, представив: за тобою я мысленно слежу сквозь тёмные очки угрюмых зимних дней реальности убогой. А впрочем, всё забудь, возьми велосипед, вдоль набережной жми по местности пологой, катись, как говорят, и прошлое не трогай. Покоя, счастья нет, есть – воля, ветер, свет!

* * *

Ещё немного и на мёртвом языке заговорит, впадая в сон, природа. И речь её, застывшая в реке, с латыни не имеет перевода. Но осень вся – на русском, и пока летит листва, как ценные бумаги, пожухлые листки черновика, исполненные жара и отваги, гуляет Пушкин в парке налегке, свободой духа поражая снова. Небрежно, будто яблоко в руке, с собой несёт божественное слово.

* * *

Этот пригород, нежно любимый до холодов, с Римским фонтаном, дрожащим в розовом, золотом, пахнущий тёплым камнем, тяжелой водой прудов, вскользь за тобой следящий – как в детстве, так и потом. Словно и не было жизни, кроток и терпелив, ходишь по кругу, но веришь, будто идёшь вперед. Рынок, собор и больница, парк, Монплезир, залив, Кто-то твердит кому-то, что он изменился, – врёт, даже Самсон, застывший, на миф о себе похож. Только в Оранжерее дремлющую на скамье сгорбленную старушку привычно не узнаёшь. Если шаги ускорить, состарившись, сядешь с ней.