Андрей
Бондаренко

I

вот сахарное печенье берите датское без гмо, без красителей можно в подарок смотрите какая коробка красивая домик – как сказка я когда маленькая была сильно ну, до школы, тогда мамка к новому году крошит на кухне а мне включит мультфильмы ну, вот этого диснея золушку или белоснежку хорошие такие были и смотрю, смотрю, покуда в глазах не поплыло чудится я в доме таком же самом всё вокруг яркое и зверушки там разговаривают, улыбаются ну дети, бывает же думала это такой подарок что не мешала маме слушалась, вела себя тихо дед мороз меня сделал мультиком бегу к ней на кухню – спасибо спасибо, мама, послушай, не надо стараться я не буду кушать я теперь принцесса, диснейка а та смеяться ну, диснейка моя а как же печенье печеньку-то будешь, или как да, печенье диснейки едят у нас было обычное земляничное датское намного вкуснее, правда в «пятёрочке» такого не будет берите да, слыхала, вчера да, да, ужас какой да ужас а что делать жить как-то дальше надо не сложишь же ручки, да и в гроб сама не белоснежка принц не прискачет, да хоть и гном даже надо как-то жить, надо берите печенье, это не обязательно детям

II

Сегодня у китайцев Рождество. А может, что-то путаю... и ладно. Мне нравится представить, как нескладный усатый Санта в шёлковом халате влетает на драконе в полнолуние (дракон зовётся Луном или Лунем) через какой-то непросторный створ, чтобы оставить детям на столе по шарику подслащенного риса. Мне нравится воображать, как лисы совсем уже не нашенских пород хвостами заметают Санте вход в дома поплоше. Лисы – приколистки. Но где дракон захочет – он пройдёт. И дети в предрассветной тишине обрадуются чуду, а не рису (чего-чего, а риса завались там, уже давно не бедствуют, вполне). Мне нравится представить, что и мы там ждём из неба красного дракона, и ищем випиэном незаконным по трекеру путь Санты из зимы. И в треске рождестве́нской кутерьмы, как рисовый комочек на тарелке, мы рассыпаемся, не высыпаясь. – Но, Андрей, где тут смысл, и почему китаец Санта? А если уж Китай – то вот дракон; стереотип голимый! – Точно, он. Но я люблю воображать не напрягаясь, легко рожать и также хоронить повествовательную нить. Но извините, чего вы ждали с первой же строки?.. Наивный скептик – именно таким, да нет, такой, тебя воображаю, и ты, как я, зануда. Но скажи, тебе же нравилось в моём Китае? Да? Тогда держи! Сотрём дракона; Санта – и осёл, завьюченный тяжёлыми тюками. Другой бы тяжко шёл. Но этот – вол. Волнуется поклажа за плечами, и волны чертит кисточка хвоста, а он идёт, бубенчиком болтает. Латунный звон не урождён летать, он катится, потресканый и сиплый. Так движутся, влекомые молитвой бубенчик, ослик и за ним старик в халате. Дети, это Санта, зажжём фонарик: если он горит, то значит, здесь мы молимся о чуде, и он прибудет. Щёлканье копыт по камню переулка и негромкий хруст колокольца нас оповестит – но Санта скромный, лучше полежим на тёплых матах до рассвета в дрёме. Он ходит очень тихо, невесомо, как двигаются лисы или белки вдоль рисовой межи. Так замерли на вдохе этажи: давай, старик, и на мою тарелку положи. – Я больше не хочу читать, Андрей, твоих бессмысленных апроприаций: как, ничего не зная о китайской культуре, потоптаться в ней. – Ужель? Тогда потоп на эти строки! Раз я – простой колониальный вор (и как же только я таким удался, с окном на сельскую помойку и забор, сколоченный из редкого штакета), так вот, читатель-скептик, если так, то всё сотрём, забудь. И я дурак, и ты, пожалуй, тоже. Но пусть нам всё же что-то, да положат, хоть где-нибудь. Хоть как.

III

идёшь по кварталам, крашенным мутным маревом в серый, жёлто-серый, сочетание с выгоревшим коралловым сочетание с выгоранием внутреннего сияния в прах а молоточки стучат: тах, тах, тах шаришь по улице в поисках малых росточком держателей точных таинственных молоточков источника крошечных многоточий в твоих ушах они тоненько звякают: цах, цах, цах малыши работают, широко загоняя гвоздики там, за спиной они тикают – нервные ходики как ни ворочайся, гномы защищены от глаз молоточки цокают – раз! раз! раз! целая фабрика закопалась в твоём затылке верблюдом в игольном ушке, шхуной в бутылке кустарное производство в кустах головного полюса молотки не успокоятся сон не спасёт, перезвон никогда не смолкнет гномы без перемен собирают строки пробуют прочность слов, что просятся в текст – надо, чтоб он блестел молоточки куют и гладят до сладкой боли – гномы жаждут и ждут, чтоб ты был доволен наполнил мешок их игрушками, и кому-то отнёс ты – их единственный Дед Мороз