Андрей
Ивонин

* * *

Жизнь держится порукой круговой на смене вех, на линии кривой, проложенной из пункта А в пункт Б, на некой тонкой внутренней резьбе, на памяти, закрученной в спираль сознания, где каждая деталь подогнана, подробна и крепка, как атомы молекул ДНК. Она прозрачна и легка, как пар, как вдох и выдох, как воздушный шар, что рвется ввысь, упруг и невесом, на неразрывной нити хромосом, соединяясь с небом, растворясь в глухом пространстве, продолжая связь предметов и событий, лет и зим, наполненных дыханием моим.

Импрессионизм

Как на полотнах импрессионистов, прозрачен день. Игрой теней и света опальный август завершает лето, и ветер по-осеннему неистов. Дождём умыты скверы и бульвары, особняков чугунные ограды, где красками Моне и Ренуара расписаны старинные фасады. Где воробьёв шальное вольтерьянство бранится, хорохорясь и хмелея. Где звонкое наполнено пространство пейзажами Сезанна и Сислея… Бродить до сумерек по набережным сонным, трястись в вагоне позднего трамвая – восторженным, смиренным, ослеплённым, от боли и любви изнемогая.

* * *

Пейзаж в окне. Кусочек неба в раме. Часть улицы. Неспешного трамвая по кругу непрерывное движенье. Садящееся солнце за домами и в небе потерявшиеся птицы. В открывшейся для взора панораме нет ничего достойного вниманья художника. И день, что длится, почти прочитан, и тоска такая, что можно было б умереть, но знанье того, чему пока что нет названья, приковывает к окнам взгляд, где тени темнеющих домов, и сок растений, и стаи птиц, исполненных отваги, стремящиеся в высь, – всего лишь звенья одной цепи, и ты в оцепененье, прислушиваясь, напрягая зренье, глядишь в окно, рисуя на бумаге: пустое небо, силуэт трамвая, пространство улиц, двор, кусты сирени, садящееся солнце за домами. И голубей…

В музее

Метафора амфоры, древнего быта осколки – аллюзия времени. Музейная пыль сродни космической пыли. Тени исчезнувших цивилизаций взывают из темени прошлого: стойте! Мы тоже когда-то, как вы любили, мечтали, мы были! Воины и мореходы, простые крестьяне, строители… Мастер, корпевший над статуей, как твоё имя? Мира навеки ушедшего безымянные жители смотрят на нас с фаюмских портретов глазами живыми.

Апрель

Какая в небе ширь и глубина! А синева – умри и вновь воскресни! На баке мусорном, от перемен пьяна, поёт ворона свадебные песни. От пандемий отбившись и ангин, в руках портфель и чахлая мимоза, идёт и щурится на солнце гражданин, страдающий от авитаминоза. Течёт и разливается тепло над пустырями, парками, дворами. Хозяйка моет пыльное стекло, сверкают облака в оконной раме. Везёт трамвай очередной улов. Скрипит вагон обшарпанный и тряский. Блестят вдоль улиц цоколи домов и пахнут свежей известью и краской. И праздная толпа шумит, снуёт туда-сюда без очевидной цели. И музыка знакомая плывёт над обновлённым городом. В апреле.

Поэт

День короткий тает. Лысоват и сед, нам стихи читает пожилой поэт. Хрипловатый голос, отрешённый взгляд. Он, как цепом колос, временем помят. С юношеским жаром, с книгою в руке, в полинялом, старом сером пиджаке. Не застёгнут ворот. И года не в счёт. Он давно немолод и, наверно, пьёт. Подорвали силы суетны дела. Жизнь его долбила и не берегла. Но не доломала. И летят, легки, над притихшим залом бабочки-стихи.

Лётчик

Стрелой пернатой, камнем из пращи взмываю ввысь – ищи меня, свищи! В порыве вдохновения, в азарте я поднимаюсь выше облаков. Ещё, казалось, здесь – как был таков! Уже лишь точка на планшетной карте. Я невесом и лёгок словно пух. От скорости захватывает дух. Здесь дальше горизонт и ярче звёзды. Крылом поймав воздушную струю, я ей дышу и пьяный ветер пью, винтом железным вспарывая воздух. Смотри за мной внимательней, дружок. Я совершаю затяжной прыжок с земли до неба. В голубом атласе небесных сфер летит мой самолёт, как птица кувыркается и вот – ныряет вниз и выпускает шасси.

* * *

Пахнет йодом прибрежный осот, и везде раскалённого солнца тягучая пряжа: в кронах пыльных деревьев, в кругах на воде, в золотистых крупинках песчаного пляжа. Время медленно катится в гору. Ползут еле-еле, как в детстве, событий улитки, превращая разменную мелочь минут в осязаемых дней драгоценные слитки. Осыпаясь, хрустит под ногами песок. Лёгкий парус скользит под рассеянным взором. Проступает на отмели соль... И высок небосвод над спокойным Таврическим морем.

Встреча

Дождинки мелкие секут лицо и плечи. Три тысячи шестьсот секунд до нашей встречи. До мига, стоить что готов иных столетий. До разговора не из слов – из междометий. До звона выпавших ключей на мокрых плитах. До сердцу милых мелочей, давно забытых. До бестолковой суеты у касс вокзала. До бесконечного: «А ты?» – «А ты сказала?» До нас, скрывающих испуг и боль в уловках нетерпеливых этих рук и губ неловких. И пусть надсаженный гудок хрипит протяжно, ведь всё, что в жизни было до, – уже неважно. Дома мелькают, провода повисли косо. Бегут по рельсам поезда, стучат колёса. Составы скорые идут, дождям переча. Три тысячи шестьсот секунд до нашей встречи.

Тучи

Так июльское щедрое солнце куражилось вволю, что казалось, господство его ещё долго продлится. На горячий и пыльный державной Москвы Капитолий триумфатором август въезжал в золотой колеснице. Опрокинулись дни под ногами возниц неумелых. Осень ржавит листву, да и то это только начало. Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых понеслись над землёй табуном лошадей одичалых. Разбежались по небу. Ни богу, ни чёрту, ни ветру ни за что не догнать – ни ответа от них, ни привета. Осень гончих собак собирает в погоню, но тщетно – их в уютное стойло уже не загонишь до лета. Над полями бегут, развевают косматые гривы. По раскисшим дорогам стучат ретивые копыта. Это дождь барабанит мне на ухо без перерыва: ничего не забыто, прости, ничего не забыто.

* * *

Жизнь проходит, значит, так и надо: было-сплыло, поросло быльём. Тянет в окна раннею прохладой, пахнет утро стираным бельём. Новый день встаёт неторопливо. Стынет в бочке тёмная вода. Ветер бродит в зарослях крапивы. Суетятся утки у пруда. Плеск воды и, как напоминанье о былом, колеблемый, сквозной, солнца луч на отмели, купанье и дорога долгая домой.

* * *

Когда, открыв глаза, проснёшься ночью, поднимешься и, не включая свет, всем существом вдруг ощутишь воочию, что прошлого и будущего нет. А есть лишь краткий миг, что мягче воска, чуть зримый штрих, полутеней игра, стежок тончайший, узкая полоска, граница между завтра и вчера. И станет легче. Скрипнет половица. Забрезжит утро будто в первый раз. И что должно, конечно же, случится. Немедленно, сегодня и сейчас. И внутренне прозрев, за мысли эти держась как за спасительную нить, стряхнёшь с себя тяжёлый груз столетий, отпустишь боль и вновь захочешь жить.