Анна Гундарова

Анна Гундарова

Четвёртое измерение № 28 (592) от 1 октября 2022 года

Подборка: Игнорируя все нельзя

Температура по Тхить Куанг Дыку

 

Никто не увидит – забей, закури и заешь.

Кривая /немного/ как линия, серп и аллея

крошится улыбка на дательный /с виду/ падеж

шута, у которого на бок повёрнута шея.

Назрело не вновь, но, практически, как от Луки –

где правописанье и вера берутся в кавычки,

за мягкость предплечья берутся ведущей руки

и требуют, чтоб в темноте гулко чиркались спички –

поджечь и гореть.

Так настойчиво, как никогда…

Искрится проводка – вот разность понятий и шума

внутри человека. Проступит цветная вода

на месте разлома, на месте реки и костюма

защитного /сохнет, как сам человек/. Только лба,

что дымкой молочной увит, не коснётся прохлада.

Поджечь и гореть…

поджечь и гореть на раз-два

и жить на раз-два

/и на бонус в размере оклада…/

Но степь за домами не знает реки и молчит.

Но степь высыхает в подсолнечном масле жаровен.

Никто не увидит – забей, закури… но дымит

убийственно сам человек изнутри и спокоен

в сайгонской секунде горения здесь и сейчас…

в монисте причастий, приказов, хозяйского трёпа…

/…никто не увидит… поджечь и гореть… три… два… раз…/

И тлеет дыханье в мембранном хвосте стетоскопа

дежурного кришны.

Настолько ли свет одинок и настолько ли смел.

Он через, он вдоль, он обратно – до примеси крика

/оставшись в ладонях вибрациями децибел/

до температуры по новой шкале тхить куанг дыка…

…в суммарном порядке вещей,

в чудотворной грязи

больниц, порнохабов, совместных неловких движений,

где вместо воды по чуть-чуть проступает бензин,

в попытке усилить иллюзию тусклых свечений

от этих пожарищ.

………

 

Как пуст звонкий лай, раскачавший калёную цепь,

как ветер песочен в игре возгораний и пепла…

Смеётся река, упираясь в поволжскую степь,

в последние ноты замкнувшись июльского сэмпла…

 

* * *

 

Колодцы наполнены жаждой, сестрица, пей.

Твой голос проснётся чуть раньше моих цикад

и будет длить утро ещё целых восемь дней

подряд,

 

в руках и груди отбивая подвижный ритм

настолько, что фраза, обёрнутая в базальт,

начнёт танцевать практически изнутри, –

в глазах.

 

Любая из смертных, сестрица, любая из,

что выйдет навстречу в гипнозе твоих руин

сомкнёт в своём чреве начинку бумажных гильз

и мин.

 

Окликнешь меня, а во рту забродивший брют.

Малиновый купол славянского языка

ещё может где-то частично и узнают

пока...

 

как ветхий, вкрапляя в пластмассовые стихи.

Сестрица, вдоль азбуки рук колосится плеть.

А рядом спит море и губы его сухи

на треть.

 

* * *

 

Компрессит время суточный лимит

Кириллицей пропитанной саднит

не унимаясь давит запятая

пословицу В изнанке кабака

до моря обмельчавшая река

перетекает в кружки как живая

 

вода в которой жизни на двоих

в которой от тире до запятых

способность округления бесценна

Где прежнее не мыслится без «мы»

где памятью глаза подведены

и вымыта слезами мизансцена.

 

Но функцию вмещающая ось

не в курсе, что крест-накрест не срослось

хоть игреки нарядны и багровы

И знает каждый икс наверняка –

не выпустят к субботе дурака

свидетели /за дверью/ четверговы

 

Перила в руки как альковный акт

где третий лишний катится назад

под херувимов сгорбленные спины

Так истина отдельная от слов

и многотонный остов облаков

с картиной из окна несовместимы

 

Суровый край – породистая су...

Берёза держит небо на весу

ветвями вен врастая в эту бездну

И ты меня держи, зажав в кулак,

для смеха /или даже просто так/

держи меня пока я не исчезну

 

* * *

 

Милый страх разбухает, как чёртов голодный спрут

ждёт, когда же на ручки его, наконец, возьмут,

чтоб проникнуть в меня /скользкий жирный густой мазут…/ –

под брезентовый кожух, пошарпанную фанерку

 

кожи, рёбер…всё глубже и глубже…стремясь туда

где левее от центра сердечная спит руда

та что раньше кипела /как может кипеть вода/

испаряя во мне аккуратную лицемерку.

 

Сожалений ни грамма и столько же, впрочем, чувств

к потной горсточке снов, от которых теперь лечусь

/будто мне по зубам это, тощему силачу/

Тихо капает праздник с опухшего подбородка

 

Влево шаг вправо шаг отклонение и щелчок

И ложусь, поджав ноги, беспомощно на бочок

/затаивший дыхание опытный дурачок/

пока, март обновляя, бубнит новостная сводка.

 

* * *

 

я нет я есмь я тоже я никак

я слово из отверстия для речи

/последнее, быть может/ должника

увязшего в отчаянье по плечи

 

сегодня так

и завтра

а потом

Смотри!

как весел шарик к первомаю

как я касаюсь лета животом

/хоть в лете ничего не понимаю

 

но чувствую пульсацию его

подвздошной подколенной и ярёмной/

как пожирает пятницу легко

неделя ночкой пуповинно-тёмной

 

как медленно сочится желтизной

в моих руках трёхзначная купюра

как я иду по Тельмана домой

стой, это будет позже, а де-юре

 

ещё я там… в сиреневой пыли

как дерево, не спиленное ЖЭКом,

как мокрые от света фонари

включаемые сонным человеком

 

и в темноте открытого окна

сидящему спиной не видно чуда

тюльпан салюта смотрит на меня

и я в него смотрюсь из ниоткуда

 

я прячусь в тёплый яблоневый дым

садовую клеёнчатость обеда

где живы папа бабушка

и ты

меня ещё не знаешь

форма следа

 

отчётлива как слово на песке

ну то что из отверстия для речи

так ты меня не спутаешь ни с кем

и мне тебе назваться больше нечем

 

* * *

 

негромкий сюжет геометрия плеч и локтей

изучена словом в пудровом искусственном свете

с настойчивым чувством, что будем однажды как те…

но мы, к сожалению общему, будем как эти

друзья-близнецы прикипевшие насмерть к своим

родным городам плоскостям незажившим мозолям

мы слишком вдвоём

и поэтому вслух говорим

мизинцем шурша в пережитых уже мезозоях

 

но это не главное

главное но не совсем

вот это запястье – тончайший прозрачный папирус –

расскажет по синей от вены на нём полосе

как чувство моё положительно падает в минус

 

от святости в сторону в марево в имя в капкан

и пальцы ложатся на веки – упрямые шторы

и плещется кровью под кожей моей иордан

и шум его волн заглушает твои разговоры

 

всё лишнее тратится весело зло и легко

а руки роняют удары тепло и объятья

и нет в этом сжатом пространстве пока ничего

приятней

на что б их смогла обменять я

 

* * *

 

не молчи за весну, уповай на неё и жди

жди до скользких маршрутов по выбеленным ноздрям

/а пока-что, зажмурясь, считай про себя.

одииин.../

не зря

 

чтоб однажды сошло – как сползает змеиный бинт –

полотно лихорадки с опущенных братских глаз.

я прощаюсь. вращаюсь /вникай в коридорный бит/

на раз-

 

два-три, раз-два-три. четверть ещё одна год

если выучишь выкуришь вкуришь получишь грант

подставляй свою шею щенячью скорее – вот

твой бант.

 

/я ошиблась. ошейник. конечно ошейник/ вслух –

олух, боже, снимай эти ссадины крупно на объектив

кэнонстомиллиметров. смотри как вдоль спин набух

мотив

 

понедельника. встречка. сонно по СХИ скользя

в своем майбахе Понтий навалит на всю музло

нарушая закон игнорируя все нельзя.

назло.

 

* * *

 

И пока я свят, весь библейский свет безобразно свит

из горячих снов вдоль последних глав, прикроватных тумб –

в девяти шагах от моих колен бездыханно спит

не открывший рот, но открывший ад молодой колумб.

 

Ахтунг, славный мир! Я иду играть в твоего раба,

золотить ступни выходцам твоим из масличных рощ.

Я иду во тьме, я иду на звук – где-то здесь стрельба –

познавать иду древнее твоё ремесло и мощь.

 

Обретут следы эти тропы, знай, ибо, верен курс –

И вздохнут холмы, и смахнёт борей с них золу и тлен…

Пока я твой раб, пока мой язык помнит дивный вкус

всех твоих имён на различный лад /он почти священ/.

 

Дай запомнить миг – от моей искры подпали траву,

не покинь в пути /сколько б ни бродил/, обезболь недуг –

я взамен взметнусь и своим огнём очи обожгу,

если кто в тебе через столько лет разуверит вдруг.

 

Обернётся в снег и почти пургу густо-хвойный ряд.

Под холщовый мрак заберётся день, как спасённый в скит.

____

 

И пока я свят, до конца тебе буду раб и рад,

как библейский свет, несмотря, что так безобразно свит.

 

* * *

 

нас с ним видели здесь у дороги

леса вырубка запад и юг

и рассвет русый четвероногий

да ещё пара местная вьюг

 

в этот снег подозрительно спелый

окуная коленей свинец

меня за руку вёл престарелый

муж мой

брат мой

мой сын

мой отец

 

по сугробам в шифоновом платье

вслед за ним я

почти без брони

и вросли в его рукопожатье

шестерёнки моей пятерни

 

он молчал фарисейский скиталец

чтобы голос его не нашли

и сгребал в свой двухлямочный ранец

бездорожье и будней мюсли

 

ему хрипло шептала немного

о тоске что с январь в вышину

чтобы язвы моих монологов

покрывали его тишину

 

Маяковская

 

Девчонка с мальчуковым длинным именем –

бесчувственная станция метро.

Жму руки турникетам твоим, в синее

вливаясь подземельное нутро

с такими же ценителями честного

густого материнского тепла.

Мы катимся со всеми неизвестными

в вечерний скрип у третьего угла,

где прочее медальное сокровище,

привинченное к площади груди –

не более чем запасной набор вещей,

что век двадцатый смог нагородить.

И в колыханье междометной паузы

нет дела друг до друга никому,

как дела нет, что лопнет вот-вот, как пузырь,

вагон, набитый ртами. Потому

я прячу в полуметре от сидящего

/его презренье разом обретя/

лицо, как прячет матерь настоящая

разбуженное криками дитя.