Анна
Павловская

* * *

Мне муторно от страха,
Тупая боль в глазах.
Луна – как черепаха
В холодных небесах.

И темнота, и крыши,
Как плахи… Страшный Суд.
Опять придут бесстыже
И паспорт заберут.

И скажут, забирая:
«На всё тебе три дня»…
Москва моя родная,
За что ты так меня?!

Спросить бы у прохожих –
Идти теперь куда?
Я думала, я – Божья,
А ты мне – лимита.

Я что тебе – заноза?
Тротил? туберкулёз?
Светляк звезды сквозь слёзы
В зрачки ко мне заполз…

Далёкие, чужие
Грохочут поезда…
Я – твой поэт, Россия!
А ты мне – лимита…

* * *

Когда-то мы вместе в подъезде стояли,
читали стихи и портвейн распивали.

Нам было так молодо, весело, плохо,
под нами, как льдина, ломалась эпоха.

И мы расплывались, скользили, юлили.
О, как мы тогда СэСэСэр не любили.

О, как нам хотелось куда-то – на смену,
где гибельный сплин исполняют джазмены,

где ходит в купальнике голом старлетка,
где гангстер с сигарой сидит за рулеткой.

И мы представляли, что с нашей страною
случится всё то же, но только иное.

Такое, что виделось нам в идеале,
мы всё промечтали, мы всё проморгали,

и толстый чиновник на бешеном мерсе
продал нас за белые яхты Нью-Джерси.

* * *

Расписывал церквушку
раб божий имярек –
бродяга, побирушка,
случайный человек.

Пришло село проверить
хорош ли вышел Бог.
Открыли в церкви двери,
и прокатился вздох.

Обугленные спины,
раззявленные рты,
над огненной равниной
косматые хвосты.

Бегут нагие души,
ползут, сидят, висят,
и с мордой равнодушной
их демоны едят.

Он дьявольские рыла
подробно малевал,
и вот село решило,
что он там побывал.

Прогнали от порога,
не заплатили мзды,
не дали на дорогу
ни хлеба, ни воды.

Пришли замазать стену,
глядят, а там голо –
распахнута геенна,
в неё летит село.

Приподнялась завеса
с обратной стороны,
и бесы, бесы, бесы
столпились у стены.

* * *

танки ехали по небу
в чёрной кованой броне
танки ехали по небу
шла холера по стране

сыпал дождик серый-серый
было неба не узреть
и хотелось от холеры
и от танков умереть

стало небо полосато
стало взято под арест
по нему прошли солдаты
шли солдаты вот те крест

шли штыком закат корёжа
боже боже как же так
может боже умер тоже
по нему проехал танк

* * *

До войны я гуляла в цветущем поле,
До войны я училась в балетной школе,
Выгибала спину, стучала ножкой,
Убегала в полночь бенгальской кошкой.
Жизнь была нарядной, как тульский пряник.
Дорогой, как стоящий в порту «Титаник».
Было утро няшным, а день пьянящим.
Это было в прошлом, а в настоящем
Расстреляли небо в балетной зале,
Разломали раму и холст украли.
За клубами дыма на дне воронки
Ветер бьёт в барабанные перепонки.
Как на чёрный день в дорожной сумке
Сохранила актёрка свои рисунки,
Где за ручки взявшись на красной горке
Вся семья актёрки и дом актёрки.

* * *

сумасшедшей травой зарастают поля
лопухи борщевик и люпин
от пшеницы и ржи отдыхает земля
потому что у всех карантин

из чумной цитадели уходит монарх
инквизитор бросает топор
и быстрее чумы расползается страх
наповал убивает в упор

и никто не посмеет поднять головы
не посмеет поднять головы
сумасшедшей травой зарастает увы
не видать головы из травы

* * *

Ты – на станции Марк, я – на станции Мрак,
Я – на станции Марс, за чертой горизонта.
Мне уже никогда не увидеть маяк,
Я уже не вернусь с инфернального фронта.

Я – на станции Марк, но затем, чтоб набрать
Воздух в лёгкие, дым средиземный от Марка.
Я на станции Мрак, чтоб воочью узнать
Эмигрантскую боль, Триумфальную арку.

Я – на станции Марс, потому что назад
На проклятую Землю не будет возврата.
Я – пришелец, бродяга со станции Ад,
Я – на станции Ад, это просто расплата.

* * *

Глубина промерзания, точка росы…
Архитектор весь мир положил на весы,
Всё измерил мерилом, на кульман сложил,
Соотнёс, рассчитал, подписал, расчертил.
Я по мостику холода выйду во двор,
На границе тепла зашаманю костёр,
Чтобы жарко трещали сырые дрова,
Чтоб огонь заменил мне любые слова,
Чтобы ночью меня не застали врасплох
Неучтённые призраки прежних эпох.

* * *

я работала в прошлом а в будущем нет
в департаменте даром потраченных лет
в спецотделе навеки потерянных дней
архивистом судеб инженером теней

календарь словно карта лежал на столе
с неизменною датой на полном нуле
потому что эпоху сдавая в архив
помещают в коробку сперва обнулив

поначалу признаться была я горда
что могу тасовать словно карты года
что служила закладкой на все времена
зачастую слепая минута одна

возвышаясь над стопками судеб других
я считала себя прозорливее их
потому что ушедших архивы храня
я считала что смерть не коснётся меня

в департаменте прошлого времени нет
из коробок струится мерцающий свет
и хранящие верность судьбе письмена
сохраняют сиянье на все времена

Коктебель

Андрею Коровину

Я чувствую, я существую, я есть.
О чём ты мне напоминаешь, Овидий?
Кричат за баркасом не чайки, а весь
мой ужас – проснуться и Рим не увидеть.
Похмельным прищуром валы осмотреть –
широк и просторен морской лепрозорий.
Продай мне цыганка хорошую смерть
и каменный домик с террасой на море.
Продай мне сырой коктебельский коньяк,
кристаллы катрана и дынное сало,
и пемзы плевки из горы Карадаг,
и кровоточащие грозди коралла.
Я стану вдыхать по дорожке луны
серебряный запах, я лёгкими всеми
заплачу, припав на твои валуны,
в безудержной и безутешной поэме.

* * *

Человек нечаянно с получки
Пьёт коньяк.
Он устал, совсем дошёл до ручки,
Он обмяк.

На вечерней чёрной остановке
И пустой
Он сидит в растянутой толстовке
С полосой.

Он сидит, в себя вмещая осень
И тоску,
Он сидит, такой себе не очень,
На боку.

Прошумит замызганный икарус,
Вновь один,
Как там было – мене текел фарес
Упарсин.

* * *

С тяжёлого похмелья
так хорошо писать,
смеяться без веселья
и без причин рыдать.
Открыть, как номер люкса,
балконное стекло,
замыслить самогубство,
растрату, мотовство.
Сказать с балкона:
– Нате!
Я поняла намёк!
И пальцем указатель-
ным выстрелить в висок.

* * *

спаси меня иначе я умру
беспомощно однажды поутру
от страха одиночества и боли
от никотина или алкоголя
я растворяюсь я почти никто
бесплотней снов черней галлюцинаций
едва держусь как пуговка пальто
готовая упасть и потеряться
спаси меня не знаю почему
и невозможно выдумать причину
зачем спасать идущего во тьму
когда ему светло невыносимо

* * *

Как по щучьему, значит, велению
ты из мрака выходишь на свет,
но меня не щадит сновидение,
я же знаю – тебя уже нет.
Долго ль, коротко – дверь открывается,
ты заходишь, садишься к столу.
Каша варится, кот умывается,
амариллис пускает стрелу.
Я здесь – тень, приживалка и пленница,
так, хожу и смотрю не у дел.
Здесь теперь ничего не изменится –
дом был продан, по слухам, сгорел.
Кто-то выбрал для нашего сретенья
дом зелёный в вишнёвом саду.
Я согласна на горечь всеведенья,
я сюда непременно приду.

* * *

Самое время поехать на дачу,
печь затопить,
главную тему в стихах обозначить,
водки купить.
Молодость! Чёрные очи кочевья,
корчи любви.
Боже, по милости или во гневе,
благослови!

Плавно под ветром качается слива,
плавает в луже башмак.
Время достать из кармана огниво,
вызвать волшебных собак.

Я сохраняю в ладонях живое
пламя, шепчу огоньку,
не представляю зачем, от кого я
прячусь, всё время бегу.

Надо опомниться, надо вернуться,
точку поставить в конце.
Скоро собаки с глазами как блюдца
сядут рядком на крыльце.

Надо придумать простые причины,
хватит причины простой,
и тишины золотые кувшины
синей заполнить водой.