Летний дождик побежал вприпрыжку
По мощёным улочкам аула,
Как пострел в залатанных штанишках,
И воспоминанье мне мелькнуло.
Сам я был такой же пострелёнок,
И один в степи я оказался –
У меня тогда пропал ослёнок,
И его я отыскать пытался.
Словно сабли молнии сверкнули,
А в степи ни юрты, ни кибитки,
И деревья далеко, в ауле.
Весь, конечно, я промок до нитки…
(Перевод А. Шараповой)
На подступах к переводу стихотворения Мурадина Ольмезова «Воспоминание» я даже сквозь подстрочник слышала тревожную музыку, как в кинофильмах.
Эти стихи не только о потерявшемся ослёнке. Они о детстве вдали от родины, Кабардино-Балкарии, от её гор и садов. В степи, в бездревесности, в изгнании.
Их, балкарцев,
Рождённых в высоте, изгнали в степи.
Семья
1944 год. Старший друг Мурадина Ольмезова Кайсын Кулиев представлен к военным наградам и присуждению Сталинской премии, но выходит постановление о депортации балкарцев, и Кулиев не получает ни премии, ни наград. Ещё не вылечившись от ран, он возвращается на фронт.
Слово сочувствия приходит от русского друга – Дмитрия Кедрина:
Тлела ярость былая,
Нас враждой разделя:
Я – солдат Николая,
Ты – мюрид Шамиля.
Но над нами есть выше,
Есть нетленнее свет:
Я не знаю, как пишут
По-балкарски «поэт».
Но не в песне ли сила,
Что открыла для нас:
Кабардинцу – Россию,
Славянину – Кавказ?
Дмитрий Кедрин погибнет при загадочных обстоятельствах. Он не доживёт до дня, когда балкарцев из мест ссылки начнут возвращать домой. А первые стихи Мурадина Ольмезова будут встречены словом поддержки от Кайсына Кулиева: «Нет сомнения в том, что он вырастет в одного из лучших наших поэтов. Думать так даёт нам право молодая сила его дарования».
Родители поэта Мусса и Нафисат Ольмезовы были уроженцами высокогорного аула Кызген в Приэльбрусье, трудились в коллективном хозяйстве. Из места депортации они возвращались уже в другой аул – Кызген был стёрт с лица земли.
В 1974 году Мурадин успешно проходит конкурс и собеседование в Литературный институт, сдаёт экзамены, начинает учиться. После двух курсов уходит в академический отпуск и возвращается спустя годы – уже состоявшимся поэтом и драматургом, автором нескольких книг. Теперь литературные учителя относятся к нему как к равному. Николай Старшинов переводит его стихи:
И падал снег... Малыш на снег смотрел
И радовался: Снег, как сахар, бел.
И напевал джигит, коня поя:
«Снег светел, как любимая моя!»
«Снег сед, как я, как старый человек!» –
Сказал седой старик. И падал снег...
В рифмованных стихах Мурадина Ольмезова можно отметить две линии – стихи о родине, очень ясные, зачастую адресованные подросткам и детям, и любовную лирику.
«На сегодняшний день Мурадин Ольмезов, безусловно, самый яркий и талантливый автор детских стихов на Северном Кавказе», – пишет поэт, переводчик и критик Александр Пряжников.
Обложа книги М. Ольмезова «Песочные часы»
Талант детского поэта отметил и Николай Старшинов, лауреат Государственной премии России: «У Мурадина Ольмезова есть всё, что необходимо поэту – знание жизни, острое зрение, мысль, чувство. В стихах его есть и национальный колорит, и широта взгляда на мир, лежащий за границами малой родины. Я очень рад, что познакомился с одарённым и серьёзным поэтом, ответственно и талантливо работающим в литературе».
«Эти стихи хочется переводить, – пишет другой литинститутский учитель Мурадина Ольмезова Игорь Волгин, – первый признак того, что в них кроется нечто, вызывающее встречное душевное движение. Иную грань авторского дарования демонстрируют стихи для детей. Эти весёлые миниатюры, начисто лишённые дидактического занудства, построены на игровой, даже в подстрочниках ощутимой, основе, которая должна мгновенно схватываться ребёнком...»
Много стихов про то, что «ближе к телу». Это ласковые стихи, за что поэта иной раз и упрекали. Но стоит вспомнить слова Чехова, что «не сумевший взять лаской не возьмёт и строгостью».
Руки, плечи спят в кроватке,
И коленки спят, и пятки,
Ротик, носик спит, и ушки,
И щека, прильнув к подушке,
Спит кудряшка на виске,
Слово спит на языке,
Брови спят и спят ресницы…
Глазки, что же вам не спится?
(Перевод А. Шараповой)
В основе других стихотворений – сказки и народные поверья. Поэт Максим Печерник отмечает, что в стихах Мурадина Ольмезова очень хороши «музыкальные приговорки»:
Что у нас за непорядки –
Илли-билли-чанни?
Сокол пёрышко на грядки
Обронил нечаянно.
(Перевод А. Шараповой)
На самом деле этих «приговорок» в оригинале в десятки раз больше, чем удаётся воспроизвести в переводах – балкарский язык отличается орфоэпическим богатством.
Родина, обретённая хотя ещё в детском, но уже не самом раннем возрасте, станет головокружительным открытием для Мурадина Ольмезова.
Поэт в родном краю
Прочь ушли морозы и метель,
Столбик на термометре всё выше.
Носовой платок готовь, апрель,
Для сосульки, что свисает с крыши.
Вниз по склонам вьются ручейки –
Распустился свитер у Эльбруса,
В мягких почках вербы у реки,
Промелькнул в подлеске зайчик русый.
Птахи суетятся у застрех,
Отошли голодных дней тревоги.
И медведь, отряхивая снег,
Вылезает к свету из берлоги.
(Перевод А. Шараповой)
Тут стоит остановиться на стилистической стороне его и ранней, и уже зрелой поэзии. Содержательно он поэт Востока, но формы его стихов западные. В частности, хореические двенадцатистишия особенно любимы поэтом.
Встречаются и твёрдые формы (триолет «Сказочная страна):
Когда пушистый снег весной
Как будто звёздная мука
Из жернова луны, легка,
Летит – пушистый снег весной, –
Мир смотрит сказочной страной,
И радость детства вновь близка,
В час, как пушистый снег весной
Нам с неба сыплют облака.
(Перевод А. Шараповой)
Восточные драмы и трагедии, о которых скажем позже, написаны шекспировским пятистопным ямбом.
В этом Ольмезов последует Кайсыну Кулиеву, которому Борис Пастернак говорил, что «над его головой сошлись стрелки Запада и Востока».
Любовная лирика Мурадина Ольмезова в лучших её проявлениях целомудренно-чиста.
Вадим Кожинов писал в своё время о том, что есть две линии в любовной лирике, на которые особенно спешат обрушиться критики. Первая – эротическая поэзия. Как поэт Востока, Мурадин Ольмезов, конечно, отдаёт ей дань.
Сон – как ночная сорочка, вся в звёздных лучах.
Сильные руки лежат у неё на плечах.
Может в постели ещё полежать она час
Прежде чем встанет, в дневной свой наряд облачась.
Некуда ей торопиться – ведь день выходной.
Шторы опущены. Можно побыть ей одной.
Стройное гибкое тело и тяжесть грудей –
Всё предназначено лишь одному из людей.
В платье весны суждено ей пройти этот день –
Птицы на нём, облака, первоцветы, сирень.
Радость для сердца – нести красоту по весне.
Всё одному – и пока ещё только во сне.
Близится вечер – ночная сорочка в лучах,
Сильные, смелые руки на юных плечах.
(Перевод А. Шараповой)
Но замечательна двойная ирония – и над упорными приверженцами эротической лирики и над её упорными критиканами:
Обнажено твоё сердце,
Обнажена чистота.
В каждом признанье твоём
Сквозит нагота.
(Перевод А. Шараповой)
В других стихах нагота предстаёт как символ райской чистоты, ещё не отмеченной грехом:
Прозрачным взглядом на меня вода
Смотрела так, как в раннем детстве мама,
Тогда с меня сползала тень стыда
И был я наг всей наготой Адама.
(Перевод А. Шараповой)
Вадим Кожинов писал также, что под удар критики в первую очередь попадают стихи, «воссоздающие любовь как полный драматизма „поединок роковой“ двух суверенных личностей, в котором к тому же добро и свет борются со злом и тьмой».
В тот день ничто не предвещало зла:
И тучи не сгущались над долиной,
И стон не доносился журавлиный…
Но даже камень можно сжечь дотла.
И думалось – всё будет так и впредь:
Роса на листьях, детвора и птицы.
Но только у тебя был взгляд волчицы.
И камень тоже может умереть.
Ты не могла животворить и греть,
В тебе веселье ненависть будила…
А небо утром лучезарно было,
И думалось, что будет так и впредь.
(Перевод А. Шараповой)
Можно выделить большой корпус стихов, где Ольмезов выступает как поэт-портретист. Девушка с красивым лицом и чистой душой грустит от того, что перенесённая травма не даёт ей принять приглашения на танец («Незнакомка»); мужчина кончает жизнь в одиночестве, потому что любил и любит одну и верен памяти своей юной любви («Миражи»); ветеран войны с гармонью на Курском вокзале (стихи написаны в семидесятые годы) так непригляден внешне, что уже не кажется окружающим человеком, но вдруг возникает улыбка на его лице, и верится, что нет, не избыто в нём человеческое.
Подлинный гротеск – стихотворение «Завистник»:
Ясно всем, не мне одному:
Если зависть есть в человеке,
Он завидует хоть кому:
Слабоумному ли, калеке.
Трудно быть ему меж людьми,
Ускользнуть норовит поспешно.
«Что ревёшь? Лучше яд прими», –
Скажет матери безутешной.
А случится ему прочесть
(Вмиг возьмёт его за живое),
Что завистник покруче есть,
Кулаки сожмёт: «Вот его я!»
И теперь глядит сквозь очки
На стихи, где его ругнули.
Жалко, думает, что зрачки
У него в глазах, а не пули.
(Перевод А. Шараповой)
Суровая правда о неизбежности возмездия за небрежение и зло в стихотворении «Муравейник под сосной»:
Теперь квартал, а был массив лесной,
И соловьиный щёкот на рассвете.
Был муравьиный холмик под сосной –
За их трудами мы следили, дети.
Деревья порубили и сожгли,
А тени их отправили в изгнанье,
Сожгли и мурашей, чтоб не ползли
По модному паркету, белой ванне…
Бывало, роща скрадывала зной –
Как этот груз воспоминаний тяжек.
Куда я ни иду, следят за мной
Бесстыжие глаза многоэтажек.
Теперь у женщин магазины есть,
А у мужчин распивочные, бары.
Танцзалы есть, где, потерявши честь,
Похабный танец исполняют пары.
И позы шутовские нелюдей
На сцене, на экране, на эстраде,
А в битуме увязший муравей,
Один спасённый, молит о пощаде.
А где-то воин пал, и вороньё
Круги считает над разбитой грудью,
И падают ракеты на жильё,
И в каждый город целятся орудья.
Смотрю с балкона, как спасённый Ной
Смотрел в свой день с вершины Арарата,
И думаю, что, верно, мир земной
За меньший грех наказан был когда-то.
(Перевод А. Шараповой)
Иногда хочется находить аналоги в стихах разных поэтов, которые в большинстве случаев не знали друг о друге. И схожие мысли в стихах Инны Лиснянской:
За греховный, опущенный
Взгляд из-под век
Не была я допущена
В Ноев ковчег.
Но из сил я не выбилась –
Страсти дитя, –
Из потопа я выбралась
Вечность спустя
И гляжу: то же самое,
Тот же Содом,
Где, насытившись драмою,
Любят втроём.
Вот и платье тогдашнее
Тлеет в песке,
И у ангела падшего
Свечка в руке.
Эти крылья развязаны,
Но не летят...
Видно, зря я наказана
Вечность назад.
В кругу коллег
Суровая правда жизни открывается в прозе Мурадина Ольмезова. Повесть «Крашеные альчики» адресована тоже детям. Память и совесть не позволяют писателю уберегать младшее поколение от страшных воспоминаний о народной беде. Во время войны у моего отца в подчинении было несколько бойцов из балкарских аулов, и каждый из них отличался и необыкновенной храбростью, и великолепной стратегический смекалкой, наносившей противнику поражения и потери.
До сих пор высказывается мнение, что переселение балкарцев связано с тем, что из их числа выявилось много предателей. В одной из бесед Мурадин Ольмезов резко возражал таким утверждениям:
Предательство балкарцев и карачаевцев состояло в том, что они граничили с Грузией, и это был хороший повод присоединить самые красивые места Карачая и Балкарии, что и сделали, объявив нас пособниками немцев и освободив эти земли от нас. Изгнали и превратили нас в бандитов, чтобы нашу жизнь превратить в сущий ад. Немцы именно в Балкарии пробыли всего 35 дней. «Красота и богатство гор Карачая были и долго будут источником бед народных», – писал пристав Карачая генерал Петрусевич ещё в 1880 г.
Страшная дорога в сторону казахских степей уносила жизни стариков, матерей и детей. Девушек, опаздывающих к поезду, расстреливали из автоматов. Грудные младенцы умирали голодной смертью. А бойцов, возвращавшихся с фронта, встречали в опустевших аулах чекисты и отправляли вслед за депортированным народом, как бандитов. Читать эту повесть нельзя без слёз и содроганий.
Добрым словом помянуты в повести те, кто воспротивился жестокости – русские из числа конвоиров, соседи в изгнании казахи, даже немцы.
В «Военной песне» Владимира Высоцкого есть строфа:
А до войны вот этот склон
Немецкий парень брал с тобою,
Он падал вниз, но был спасён,
А вот сейчас, быть может, он
Свой автомат готовит к бою.
Я слышала, что этот образ был навеян рассказом Кайсына Кулиева. Немецкие альпинисты (в большинстве своём шпионы, которые составляли топографические карты Приэльбрусья) в конце тридцатых годов (тогда СССР был связан Германией договором о ненападении) совершали восхождения на Эльбрус.
Во время войны часть их воевала в составе дивизии «Эдельвейс». Один из них по имени Фридрих выведен в повести – мужчина, сохранивший в себе человечность и помогавший выжить детям депортированных в то время, когда сам оказался в степях среди военнопленных.
Трагедия народа взращивает в Мурадине Ольмезове не только многостороннего литератора, но и политика, и деятеля культуры. Четыре большие публицистические работы посвящены доскональному исследованию событий, связанных с насильственной депортацией его народа.
В одной из них гипотетически представлен суд над виновниками трагедии во главе с Лаврентием Берия. Материал собран богатейший, сопоставимый по объёму с «Блокадной книгой» Даниила Гранина и Алеся Адамовича, с «Архипелагом Гулаг» Солженицына.
Пока почти всё это недоступно для широкого читателя. Но нельзя скрывать правду под тем предлогом, что ею могут воспользоваться во зло. Да, позиция Мурадина Ольмезова антисталинская. Это связано для таланта с некоторым преодолением стыда, риском убыли народной любви, даже опасностью для жизни (были случаи, когда в застолье убивали отказавшихся пить за память вождя). Но поэт идёт на это, как шли Мандельштам, Шаламов, Чичибабин, Леонович и много других. Когда-то ведь наказывали и за правду о ленинградской блокаде. И думаю, что время «Балкарской книги» Ольмезова впереди.
Мурадин Ольмезов столь же большой вклад внёс в отечественную драматургию, как и в поэзию. Его драмы и трагедии, полномасштабные, многоактные, ставились и на родине, и издавались за рубежом.
Сюжет драмы «Тахир и Зухра» отличается от узбекской версии. Акцент у Ольмезова сделан на жестокости и мстительности людей.
Жестокий мир, под стать ему и люди.
Людская кровь – как чёрное вино:
Однажды опьянев, не протрезвеешь.
Людская кровь – огонь: горят дворцы,
И хижины горят, и всё живое –
Всё в пепел обратить готов огонь.
И кровь проливший не убережётся,
Сам запылает щепкою сухой,
И ветер дым рассеет по округе.
(Перевод Ладо Местича)
Пятистопный ямб приближает балкарскую версию к драмам Шекспира. Но Тахир ещё более одинок, чем шекспировские герои. С ним нет ни Горацио, ни Меркуцио. И пленница Махим, поначалу искренне преданная Зухре, в конце, уступив воле своей жестокой матери, не только предаёт Зухру, но и убивает её.
Мысль драматурга постоянно вращается вокруг ещё действующего местами на Востоке закона кровной мести. На его памяти случай, когда вернувшийся с фронта офицер сжёг дом коменданта, позволившего заморить голодом его детей. Было ли у него право убить врага вместе с женщинами и детьми?
«Враждуй с врагом. Зачем же ты пленишь
Безгрешную голубку?» –
спрашивает героиня другой драматической поэмы «Княгиня Гошаях».
У Мурадина Ольмезова есть не только стихотворные драмы по восточным мотивам, но и пьесы из современной жизни. Пьеса «Изнанка тишины» сюжетно напоминает произведения Айтматова, Распутина, Шукшина, в которых речь идёт о борьбе старшего поколения за то, чтобы сохранить исконный уклад сельской жизни.
Отец убеждает сына: «Двор, вот что делает дом – домом. Не иметь своего двора, куда в любой момент могут зайти люди – на что это похоже?! Поймите: мы – не молодые саженцы, которые могут приняться, куда бы их ни посадили. Мы – старые деревья, другая почва нас уже не примет».
С народным поэтом Татарстана Ренатом Харисом
Нельзя не сказать о ещё одном, воистину подвижническом деянии поэта Мурадина Ольмезова. Он в течение многих лет работал над стихотворным переложением карачаево-балкарской версии «Нартиады». Сказания о богатырях-нартах существуют у разных народов и во множестве версий. Но именно карачаево-балкарскую версию надо признать самой полной и художественно совершенной, о чём написал в глубочайшем исследовании балкарский филолог Махти Джуртубаев. Вот выдержки из его работы:
Ни в одной из национальных версий Нартиады, кроме карачаево-балкарской, нарты не выглядят народом, которым движет стремление уничтожить зло и его носителей, отстоять справедливость и веру в Единого Бога и, к финалу эпоса, стоящим накануне создания государства. Ни в одной из национальных версий Нартиады, кроме карачаево-балкарской, не сказано, что нарты выполнили задачу, поставленную перед ними Всевышним, и обрели бессмертие в иных мирах. Ни в одной из национальных версий Нартиады, кроме карачаево-балкарской, нет идеального героя, не говоря уже о целой плеяде (Дебет, Сатанай-бийче, Ёрюзмек, Алауган, Карашауай).
В детстве Мурадин там, в степном изгнании, видел мало деревьев. Теперь деревья эти с ним рядом, на родине. И многие стихи поэта посвящены им. В том числе вот это:
Крутится, вертится пух ледяной,
Снежные тучи висят надо мной.
Холод попрятал соседей в дома,
День ещё, два – и нагрянет зима.
Ты обещала прийти поутру,
Долго я ждал на холодном ветру.
Только, последней листвой шевеля,
Грустью делились со мной тополя.
Крутится, вертится пух ледяной,
Снежные тучи висят надо мной.
«Завтра», – шептал я весь день про себя:
Клятве твоей я поверил любя.
Девушка мне повстречалась одна –
«Завтра» – в слезах повторяла она.
Как ей теперь на холодном ветру?
Встал я проведать её поутру.
Слышал я шум тополей вдалеке,
Вышел под вьюжную мглу налегке.
Спали в ауле, нигде ни души,
А тополя мне шумели: «Спеши!»
Ветер всё крепче, мороз, гололёд.
Кружится вьюга. Стоит она, ждёт.
– Глупенький ты! – говорит мне, смеясь.
– Ты! – и слеза по щеке полилась.
(Перевод А. Шараповой)
Акцент-45:
В этом же номере в «Золотом сечении» мы публикуем новую подборку стихотворений Мурадина Ольмезова «Птичья звезда», переведённых на русский Аллой Шараповой.
Иллюстрации:
Фото из личного архива Мурадина Ольмезова
© Алла Шарапова, 2026.
© 45-я параллель, 2026.