Дмитрий
Аникин

 

Такое могло сломать кого угодно: незаконное происхождение, детство, проведённое в двусмысленных обстоятельствах, сомнительное общественное положение, несчастная, длиною почти до самой гробовой доски, любовь. Но Жуковский не только не сломался, но всю жизнь оставался одним из немногих спокойных, светлых, психологически устойчивых русских поэтов.

Литература наша тоже могла испортить нрав кому угодно, но не Жуковскому.

 

 

писал Баратынский, и действительно европейская литература во всём блеске и нищете своего романтизма явилась в Россию в переложении Жуковского.

После прочтения Пушкиным «Руслана и Людмилы» Жуковский подарил ему свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побеждённого учителя…» Русская романтическая поэма, пути к которой нащупывал Жуковский, обрела своё совершенное воплощение.

Жуковский присутствовал при Бородино. Его полк весь день простоял в резерве, но по нему нещадно била вражеская артиллерия, нанося серьёзный урон. Наверное, для Жуковского такая форма участия была наилучшей: патриот России, он бы не простил себе отсутствия на поле сражения, где решались судьбы Отечества, а как человек сугубо штатский, он бы не пережил горячку настоящего боя.

 

 

В «Певце во стане русских воинов» Жуковский упомянул всех мало-мальски значимых российских военачальников, одно только имя было почтено молчанием – имя Барклая де Толли. Что ж, упрямый шотландец не оказался в накладе: ему на долю выпали по-настоящему великие, пушкинские стихи – «Полководец».

Не сосчитать, сколько раз Жуковский выручал Пушкина, хлопотал за него, но от роковой дуэли, как ни старался, уберечь не смог, пришлось спасать хотя бы пушкинского секунданта Данзаса.

Жуковский был одним из немногих, кто проводил Пушкина в последний путь, и это, несмотря на распоряжение царя, не было присутствием официального лица, это поэт провожал поэта.

Перстень Пушкина, знаменитый «Талисман», по праву достался Жуковскому.

Роль Жуковского в посмертных публикациях Пушкина трудно переоценить. Не будь Жуковского, лучшие пушкинские произведения могли бы запросто сгинуть в подвалах Третьего Отделения.

Жуковский не скупился на помощь русской литературе, он был как ангел-хранитель Батюшкову, Баратынскому, Гоголю, Шевченко, Ивану Козлову и многим другим.

Жуковский был чувствительным поэтом. Это не была узаконенная, искусственная, навязанная корпоративная чувствительность сентименталистов, но настоящая, та, которая от сердца. Та, которая несколько противоречила общему романтическому настрою его лирики.

Переводческая деятельность Жуковского началась с перевода на немецкий державинской оды «Бог».

Жуковский был одним из первых переводчиков «Дон Кихота». Что-то в нём самом было одновременно и от Рыцаря Печального Образа, и от его неунывающего оруженосца.

На Жуковского равным образом оказали влияние литературный стиль и образ мыслей Карамзина. Только, в отличие от Карамзина, Жуковскому пришлось действовать в традиции монархической, верноподданической литературы тогда, когда эта традиция стала явным анахронизмом и хоть как-то сохранялась только на периферии словесности. Но Жуковский входил в моду и выходил из неё, кажется, не обращая на это ни малейшего внимания.

Всё окружение во главе с Карамзиным подталкивало Жуковского к написанию эпоса. Понятно, что для созидающейся новой литературы «Россиада» Хераскова не годилась совершенно, нужно было что-то в современном вкусе. И совершенно логично было ждать такого труда именно от Жуковского.

Есть версия, что «Илиаду» и «Одиссею» написали два разных поэта, в русской поэзии это явно именно так: «шлемоблещущий» Гнедич и «хитроумный» Жуковский. «Появление Одиссеи произведёт эпоху», – написал Гоголь и не ошибся.

Во время работы над «Одиссеей» Жуковский постепенно и неумолимо терял зрение. Заканчивал славный труд уже полуслепой рапсод.

В замыслах Жуковского было дать русскому читателю Античность целиком, в полном объёме, для этого требовалось заново перевести, впрочем, основываясь на тексте Гнедича, «Илиаду».

 

 

Наш собственный эпос, «Слово о полку Игореве», Жуковский тоже перевёл на современный язык. Удержавшись от рифм, Жуковский смог, не покривив душой, сохранить мерное и величественное звучание оригинала.

 

 

Это прямо-таки хрестоматийная цитата, с помощью которой пытаются объяснить все особенности стихотворных переводов Жуковского. Но сказано больше для красного словца. Жуковский был скорее не соперником, но сотрудником, сотоварищем переводимого поэта. Для адекватного перевода необходимо не просто хорошее знание двух языков и навыки версификации, но некое духовное сродство, позволяющее дописывать, дорабатывать текст.

 

 

Это была одна из мрачнейших немецких баллад, но трепетный русский хорей сделал её звучание быстрее, бодрее, а в итоге даже страшнее.

Жуковский несколько раз переводил балладу Бюргера «Ленора»: в первый раз получилась «Людмила», потом – «Светлана»; история погибели души, история спасения. Такова была точность перевода, который так хорош, что становится не просто самостоятельным, оригинальным произведением, но двумя произведениями.

 

 

Светлана – имя придуманное, литературное, зачастую его авторство приписывают Жуковскому, но это не так. Для своей богатырской повести в стихах придумал звучное имя «Светлана» Александр Востоков. И тут как со многими переводимыми поэтами: кануло бы это имя в небытие, как какая-нибудь «Услада», если бы Жуковский не подобрал, не усвоил, не ввёл в обиход русской поэзии и жизни.

 

 

Романы Вальтера Скотта на русский переводили многие, поэзия же почти безраздельно досталась Жуковскому.

 

 

Античность выходила у Жуковского светлой, идеальной, такой, какой она и нужна поэту с чистой душой. Это была Античность, которая с полным правом предшествовала христианству.

Жуковский был редактором журнала «Вестник Европы», причём весьма преуспевающим редактором. На обложке первого номера, вышедшего под руководством Жуковского, был портрет Марка Аврелия, этого грустного и добродушного стоика, духовное родство с которым Жуковский вполне мог ощущать.

Свою деятельность на посту редактора Жуковский рассматривал как попытку реорганизации, воспитания общества. Тем не менее журнал при Жуковском имел значительный коммерческий успех.

 

 

Так юный Пушкин спародировал белый стих Жуковского. Жуковский вспоминал, что тогда ему не удалось убедить Пушкина, что это стихи. Потом Пушкину белый стих пригодился и для «Бориса Годунова», и для «Маленьких трагедий».

Жуковскому, чтобы стихотворение не провисало на длиннотах, не запутывалось в самоповторах, нужен был сюжет. Баллада на долгое время стала его почти безраздельной собственностью. Певучим стихам Жуковского пытались противопоставить нарочито неуклюжие баллады Катенина, но куда там…

 

 

Так Жуковский в угоду цензуре переделал пушкинскую сказку. А ещё была надпись на памятнике Пушкину в Москве:

 

 

вместо:

 

 

Казалось бы, в чём, с точки зрения государства, принципиальная разница? Но разница есть, у Пушкина окончание строфы звучало так:

 

 

В переложении Жуковского третья строка, во избежание нежелательных толкований, получалась такой:

 

 

Даже намёк на свободу нельзя было допустить, даже умолчание, даже предположение о свободе в третьей строке, при том, что печатают только две, подрывало основы.

В 1937 году, когда свобода была окончательно уничтожена и уже не могла никого соблазнить, стало возможным поместить на памятник оригинальный текст, что и было проделано.

Как-то Баратынский застал Жуковского за работой: тот дописывал незаконченные пушкинские отрывки, чтобы получилось осмысленно. Переведший на русский почти всю европейскую литературу, Жуковский попытался стать переводчиком ещё и для Пушкина… Ему казалось, что он оказывает посмертную услугу…

 

 

пел со сцены комик, исполнявший в комедии князя Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды» роль поэта Фиалкина. Присутствовавшему на премьере спектакля Жуковскому было на редкость неуютно: не только он сам, но и все зрители в зале понимали, кто выведен под именем Фиалкина. Жуковский, может, и простил бы злую пародию, но его друзья решили не прощать. Для борьбы с Шаховским, и шире – с литературными староверами, шишковистами, пуристами, сторонниками «славянщины» в языке, было создано общество «Арзамас».

В «Арзамасе» все носили прозвища, взятые из баллад Жуковского: «Сверчок», «Асмодей» – ну это, понятно, Пушкин и Вяземский, Василий Пушкин удостоился именования «Вот», Александр Тургенев, у которого часто бурчало в животе, получил кличку «Эолова Арфа» – весёлое было общество.

Литературная борьба тех времён была одним из движителей литературы. Пьеса Шаховского сама по себе была талантлива, а среди эпиграмм, которые она вызвала к жизни, попадались даже гениальные.

 

 

«Гений чистой красоты» – одна из самых известных пушкинских фраз, на самом деле принадлежащая Жуковскому.

Жуковский с 1817 года становится постоянным учителем словесности в царском семействе. Отношения Жуковского с царём были не без срывов, вызванных хлопотами поэта то за одного, то за другого знакомого или незнакомого.

Жуковский хотел быть творцом государственной идеологии, то есть придумать и осуществить утопию. Будучи мыслителем основательным и осторожным, Жуковский понимал, что установить праведное государство не в человеческих силах, поэтому не без оснований рассчитывал на Божью помощь.

Религиозное, мистическое восприятие мира зачастую совершенно сбивает человека с толку, соблазняет на самые странные, неожиданные поступки и слова. Как иначе можно объяснить то, что добрейший человек Жуковский разразился статьёй, где не то что оправдывал смертную казнь, но считал её религиозным таинством, «актом любви христианской», то есть чем-то наряду с крещением, венчанием и отпеванием? Ни у какого атеиста не хватило бы духу на подобное кощунство.

Самое страшное, что это не просто статья, но отрывок из письма к цесаревичу, то есть к человеку, которому в скором времени будут даны все права казнить или миловать.

 

 

На счету Жуковского два текста государственного гимна, больше только у Сергея Михалкова.

 

 

написал Пушкин в записке Жуковскому, желая подчеркнуть его всяческое разнообразие. Но Жуковский не многолик, – наоборот, это бесчисленные поэты слились в единый и неделимый образ.

Жуковский – уникальный поэт, чьи оригинальные вещи теряются среди бесчисленных переводов, которые сами по себе являются куда более оригинальными произведениями. Жуковский, по меткому выражению Белинского, брал у переводимых писателей только своё. А его собственность была широко раскидана по всей мировой литературе.

Самые тёплые дружеские отношения установились между Жуковским и Гоголем. Их связывало общее религиозное понимание литературы, где служение Жуковского было служением Марфы, а Гоголя – Марии.

Было время, когда в одном доме во Франкфурте-на-Майне в соседних комнатах писались «Мёртвые души» и «Одиссея».

Узнав о смерти Гоголя и о том, что перед кончиной он сжёг второй том «Мёртвых душ», Жуковский слёг и уже не вставал…

Второй том его главного произведения – «Илиада» – тоже не случился.

Борис Зайцев назвал Жуковского «единственным кандидатом в святые от литературы».

 

 

© Дмитрий Аникин, 2026.

© Татьяна Литвинова (иллюстрации), 2026.

© 45-я параллель, 2026.