Дмитрий
Бобылев

Времена года

1

Два рельса почернели по краям, Повсюду снег, и шпал уже не видно. Теперь – совсем отдельные. Обидно. Сереет лес, похожий на бурьян. Когда бы лето – сносней был пейзаж: Деталей множество, и шелеста, и свиста, Теперь - не так: на небе неказистом Грейпфрутовый рассвет – как чья-то блажь. Когда-то лето… Холод, как вода, В которой мы – безропотные рыбы, Висим и дремлем. Огибая глыбы, Во льдах плывут косатки-поезда.

2

Она сбежала с лекций просто так: Сегодня слишком тесно в душном классе. Пространство мягко, словно мягкий знак, Лепи, что хочешь, из воздушной массы. На тонких пальцах – жёлтая смола: По шкурам тополей сочится влага. Берёза дышит порами ствола, Прорвавшись через тонкую бумагу. Беречь обувку больше ни к чему: Стою в прохладной луже, замечая, Что к левому ботинку моему Кораблик в клетку медленно причалил.

3

На летней ветке – хочется не видеть – Забыть, что неизбежно время выйдет – Болтается заплатка-жёлтый лист. «Столь нежные для колкостей земли, Куда вы исчезаете, русалки? С приходом холодов». Листочек жалкий Летит в костер. От жара муравьи Бегут по сторонам. К её брови Берёзовое семечко пристало. Срывая лепестки, начнет сначала. От жёлтой серединки до меня – Одна босая тонкая ступня.

4

Простор горчит, сквозной и беспредельный, Луна – до невозможности большая. Деревья – чудаки – растут отдельно, Но ветер листья все-таки смешает. На красное словцо – златая повесть, И – зачастили вдруг, перебивая, Когда, на всю округу слышный, поезд Вспугнул блажную суетную стаю. Недолги листопадные беседы. Умолкли, недосказанностью маясь. На пристани оставленные кеды Стоят, холодным небом наполняясь.

* * *

Когда окно – как будто из бумаги, И стены – из бумаги, и мосты, И ты – из той же чёртовой бумаги: Не можешь ни согреться, ни простыть. Киношным крупнокадровым наплывом, Раздвинув позолоченный киот, Себя найдешь сидящим над обрывом, И снизу – в самом деле – ничего, Лишь ветерок зелёной веткой правит Над моря слишком синим лоскутом. А за спиной нервозно топчут гравий, Чтоб сделать селфи с этой пустотой.

* * *

В старом доме на столе – земля, И бревно поддерживает балку, Громкое, как мачта корабля Над гнилыми лодками вповалку. В старом доме – радио «Маяк», Беломор да у стены лопата, А под ним – огромная Земля, Вовсе не такая, как когда-то, До того, как лёг в неё жилец. Сыплется трухой на подоконник Солнца неочищенный сырец С полочки, покинутой иконой.

* * *

Проезжают коляски с детьми По оплёванным серым листьям. На колесах куски земли, У ограды рябины кисти. Опусти на моё пальто Заболевшей погоды лапу, Прокати меня ни за что – Хорошо на плечах у папы. Дождь устало смотрел в окно: Абажур, телевизор, печка. Помню, резались в домино, А потом зажигали свечку. И, когда потолок темнел, Шевелясь от набегов дыма, Кто-то тихо пришёл во сне И увёл в голубую зиму. Прокатилась коляска с ним По задумчивым серым листьям. С тополей облетали дни, И туманилось небо чистое.

* * *

Я буду снова об одном писать: Ещё осталось, там ещё осталось. В комоде пожелтевшая тетрадь Состарилась при мне и растрепалась. Вот мы сидим с Иванычем и пьём Сквозь сумерки уральского разлива. Я здесь родился, всё оно – моё, От Каквы и до Финского залива Один и тот же плещется коньяк, Мою Россию всюду отражая. И строчка стихотворная моя, В стаканах преломляясь, заряжает Наш разговор и странствия мои. Молчит Иваныч и давно не пишет. Он ближе к Богу, чем ко мне, стоит – Господь и недосказанное слышит.

* * *

я вошел в лютеранский собор – стрельчатые окна, рельефные витражи – огнегривые львы, исполненные очей волы, и щиты, и стрелы. тайны и трепета в предвкушении, я поднимался по гулким ступеням всё выше – в обитель летучих мышей? на втором этаже репетировал ВИА: славим Твоё имя, славим Твоё имя, – их инструменты сверкали, горели глаза. и Бог их услышал. но в этот момент сфальшивила нота. в коридоре я надел шапку, потому что на улице пошёл снег.

Живая скульптура

Окрашенный под бронзу человек Выклянчивает фото у прохожих. Небесный ветер волосы ерошит На пыльной и блестящей голове. Пока не осыпается металл, Не меркнут блики тканевых доспехов. Он выпал из природы человеков, А памятником всё-таки не стал. И Гоголь, насмерть ввинченный в гранит, В паяца бросил слово громовое, И хлынул дождь на тело неживое, И смыл живое золото с ланит.

Поэтесса

По телефону звёзды пахнут мятой. Дыханье Волги звонко и темно. Тебя согреет кофе горьковатый И снова призовёт судьбы манок: Полёт неудержимого сапсана, След солнца на дюралевом крыле, Под шелест рукописного романа Дыханье на небьющемся стекле. В каком-то зале бедно освещенном Глотает микрофон словесный ряд. Безмолвен зал, в поэзию влюблённый, Лишь ангелы тобою говорят.

* * *

лица моих друзей и лица моих бывших друзей и лица моих бывших господи сохрани вконтакте чтобы я мог их видеть всегда такими же как тогда когда имел роскошь не просматривать старые фотографии

* * *

Видео две тысячи седьмого Крутится в смартфонной глубине. Виснет между станциями, снова Пляшет, отражённое в окне. Старенький любительский артхаус: Девушки в заброшенных цехах Прячутся, от нечисти спасаясь. Мат на силикатных кирпичах. После съёмки – пиво на скамейке, Песня о потерянной любви, На гитару новая наклейка И общага в Нижнем-на-крови. ...Сядет батарея ближе к дому, Маша сядет на пятнадцать лет. На потухшей глади телефона Отразится N, как будто Z.

* * *

Поверить до конца боялся, Смотрел – зажмуривал глаза. Любил шаги, слова и пальцы, Но из норы не выползал. Казалось: есть ещё другое, Сокрытое в твоей душе. В твоё неназванное горе Ночной заглядывал торшер. Вот так и не поговорили, Лишь я – с собой, ты – с дневником. Твои черты не повторились Святые, светлые, ни в ком. И лишь во сне, в толпе покорной Родных, ушедших в глинозём, Кричу тебе о чем-то вздорном И обнимаю обо всём.

* * *

Кончается что-то, как будто – жизнь, Листвой окропились сопки. Рифлёной подошвой ступеньки вниз Вбиваешь по мокрой тропке. Ещё не разрежена сеть листвы, Но пахнет земля арбузом. И слышно: звенит ледяная высь, Как капают с нитки бусы. Пошаришь в кармане, а там – билет Хрустящий, уже не нужный. И пальцы хранят его тёплый след, Пока он слетает в лужу. Зрачков фотосинтез хранит листву Такой, как при первой встрече. А ветки, качаясь, рвут синеву, В которой хранится вечер. Пока не остыло тепло вещей И вдоволь пустых блокнотов, Хочу быть не путником вообще, А кисточкой здесь работать, Из каждой бусины вынимать Горошек земного света, Как жизнь, невидимая сама На фоне прозрачных веток.

* * *

На улицах жуткая сырость, Карнизы капелью больны. Скользят тротуары на вырост, Для нынешних ходок трудны. Под узким балконом на Пряжке За шиворот капает хмарь. Поэт в сапогах и фуражке По хлябям скользил ли тут встарь? Иль в прежние лучшие годы Был город снегами богат, Поэт восхищался погодой, Шагая дорогой в стройбат? Прощально по бронзовой ручке Скользнув в дорогой полутьме На хрупкую белую мучку, На муку, на лик на стене.

* * *

как беззащитен ты человек снявший очки хочется то ли ударить то ли поцеловать

* * *

Поскольку не пьёшь, то читаешь стихи по полночи, И смотришь в окошко на синие искры сигналок, Лужёное горло горячим раствором полощешь, Стоишь на свету, ощущая, как похолодало. Наверно, не зря издаются дешёвые книжки, На севере диком поэты верлибры кропают, Раз ты, старина, превратился на вечер в мальчишку, И даже подумал, что жизнь не совсем уж пропала. И вот замираешь, чуть-чуть не дойдя до прихожей, И смотришь сквозь стену и видишь, как клён облетает, Как через обои с цветами растёт подорожник, В декабрьскую темень звенящей груди прорастает.