Дмитрий
Кузнецов

* * *

Нет ни замков, ни фей, ни туров. Сквозь столетия, как в бреду, Я – последний из трубадуров – Обречённым бойцом иду. Ни коня, ни копья, ни флага. Только Слова клинок стальной Отзывается в ритме шага Звонкой лютневою струной. Закаляя в любовной пытке Духа слабую полосу, Лишь канцон золотые слитки Я для Дамы своей несу. На земле, как на тропке млечной, Так несложно во тьму упасть, Если время, мой враг извечный, Предо мной распахнуло пасть. Если тучи нависли хмуро, И заря не блестит вдали, И в развалины Монсегюра Трубадуры давно ушли. Я остался последний самый, А в душе, словно ржавый горн, Вдохновлённый Прекрасной Дамой, Оживает Бертран де Борн, – Чтоб под стоны хрипящей меди Я, подобно ему бы, смог Для моей синеглазой леди Сделать сотни поющих строк. Чтоб из жизни в литературу Светлый образ влетел лучом, Мне – последнему трубадуру – В руки Слово легло мечом.

_______________

Монсегюр – крепость в отрогах Пиренейских гор. Летом 1243 года армия крестоносцев взяла Монсегюр в кольцо осады. Крепость защищало её географическое положение и отвесные склоны. Пятнадцать рыцарей и пятьдесят солдат почти год, будучи отрезанными от внешнего мира, противостояли армии из нескольких тысяч хорошо вооруженных людей.
Бертран де Борн (1140–1215) – трубадур, рыцарь, один из крупнейших поэтов средневекового Прованса.

* * *

Мгновенный дождь волшебными слезами Скользнёт по стёклам, Пролетит, звеня. И снова звёзды вашими глазами С ночного неба смотрят на меня. Далёкие, рассветно-неземные – Спокойны и чисты, как бирюза… Что перед ними прочие, иные Зелёные и карие глаза?! Я знаю, там, В бескрайности Вселенной, Не оберег они, не талисман, Но вспышка тайной боли сокровенной, Светящей сквозь космический туман. И я живу, как раненый в атаке Живёт с осколком долгие года, А если взгляд теряется во мраке, Шепчу: – Гори, гори, моя звезда! Всё меньше света в сумраке осеннем… Не проще ли забыть о той звезде? – Гори, гори! Ты станешь мне спасеньем, Когда не будет помощи нигде. И если волны горечи и яда Нахлынут жадно стаей тёмных лет, Меня лучи подаренного взгляда, Как Ариадна, выведут на свет.

* * *

Триумфальная арка, Ажурная сеть мостов... Тут реальность условна, А выдумка так близка. Из романов Ремарка, Из фильмов былых годов Вы выходите, словно Из модного бутика. Время режет огнём фраз, Смыкает броню шпалер. От предчувствия страшно Средь маршей, крестов, знамён. – Как, скажите, зовут вас: Патрисия или Клэр? Впрочем, это не важно, Для Вечности нет имён. В лёгкой утренней дымке Чуть слышится детский крик. Образ женственно-тонкий, Теряясь, уходит в сны. Остаётся на снимке Далёкой эпохи лик, Не сожжённый в воронке Второй мировой войны.

Бальзаковский возраст

Над утренним городом тающий смог Плывёт иллюзорной волной, Совсем как от ладана лёгкий дымок За старой соборной стеной. В иллюзии скрещены судьбы-пути, Заботы и суетный хлам. Серьёзная женщина лет тридцати Спешит по серьёзным делам: Подходит к машине, садится за руль, Выносится на магистраль. И вот уже март переходит в июль, Июль переходит в февраль. Я всё это вижу отчётливо так, Как будто мы с нею вдвоём, Не зря её возраст прославил Бальзак В известном романе своём. Отнюдь не случайно месье Оноре Заметил однажды у дам В коварно-пленительной юной поре Прелюдию к лучшим годам, Где в души глядит бледно-розовый свет Сквозь неба звенящий хрусталь. Бальзаковский возраст – Вершина, расцвет. Машина, летящая в даль… …Серьёзная мисс восхитительных лет И утренней дымки вуаль.

* * *

Тайны детства время давно размыло, Но порою снова летит сюда: «Боже, как давно это было, Помнит только в мутной реке вода...» Боже, как давно это было: Летний полдень, солнце, река, песок... Ты меня кувшинку достать просила, Вдаль летел насмешливый голосок. А вдали уже собирались тучи, Где-то ветер с севера нёс грозу, Первая любовь, как несчастный случай, На глаза навёртывала слезу. Чайка высоко над землёй парила, Жизнь казалась вечной в пятнадцать лет. Боже, как давно это было, Помнит только песни былой куплет.

_______________

Строчка «Боже, как давно это было...» – из песни Константина Никольского, очень известной в молодёжной среде начала 1980–х годов.

В «Бродячей собаке»

«Все, кто блистал в тринадцатом году –

Лишь призраки на петербургском льду...»

Георгий Иванов

И вроде бы не видно точных признаков Присутствия в реальности иной, А всё же – я один из этих призраков, И прошлое по-прежнему со мной. О нет, оно совсем не похоронено, Как позже миллионы доходяг! Мы засиделись с вечера у Пронина В приюте для поэтов и бродяг. Скрипит игла, чуть слышно стонет Вяльцева, Доносятся трамвайные звонки. Неотвратимо крошатся под пальцами Изломанного века позвонки. Здесь слишком много терпкого, несносного, Любимого, испитого до дна. Косящий взгляд из дыма папиросного, А чуть левей – конечно же! – она. – Пока секундам жизни шеи рубите, Пока огонь шевелится в золе, Скажите, Анна, если вы не любите, Зачем тогда живёте на Земле? ...По городу вода струится талая, И Асмодей считает свой улов. – Оставьте, милый, я уже усталая. Пора идти, не надо лишних слов. Она встаёт, идёт, немного мешкая, Зигзаги плеч укутывая в шаль. Глядит на даму с горькою усмешкою Её средневековый сенешаль. И снова жду в каком-то мутном свете я Улыбку, жест, томительный ответ... Она уходит сквозь тысячелетия, И тает свет, проклятый мутный свет.

Leopard

Если убитому леопарду не опалить

немедленно усов, дух его будет

преследовать охотника.

(Абиссинское поверье)

I

Менестрели страсти и азарта, Трубадуры рыцарской поры Заклинали: с духом леопарда Не ведите дьявольской игры. Знает жаркий ветер Палестины, Знают абиссинские пески, Что доспехов кованых пластины Не спасут от гибельной тоски. Только мимо шли долиной росной, Проплывали у Босфорских скал Пилигримы рати крестоносной, Презирая яростный оскал. Метким стрелам и секирам веря, Спорили они века подряд: – Злобен дух застреленного зверя, Но сильней магический обряд. Пусть закат ложится, будто знамя, Пусть дрожит на шкуре и ноже: Если есть костра живое пламя, То страшиться нечего уже. Часто воин, в Африку влюблённый, Чтоб туманить взоры юных фей, Леопарда с мордой опалённой Привозил как сказочный трофей.

II

Ту же точку выстрелом поставил Новый конквистадор и поэт, Но, сражая хищника, оставил Неиспепелённый силуэт. Дух свирепый вырвался на волю Под зловещий хохот в темноте, Как по заколдованному полю, Следуя по жизненной черте. И тогда, сомнения отринув, Принял вызов мстительной беды Первый из последних паладинов, Рыцарь пламенеющей звезды. Чуть целуя розовые пальцы Близ лачуги дикой и дворца, Как былые витязи–скитальцы, Он тревожил женские сердца. В роскоши столичного салона, На войне средь выжженных лугов Пулей и стрелою Аполлона Отражал он выпады врагов. Сколько их! И там, и тут – ни шагу Без сердечной смуты и борьбы. Каждый стих ковал он, словно шпагу И – Дамоклов меч своей Судьбы.

III

Нет, не знал подручный Люцифера, Леопард, крадущийся в ночи: Мир поэта – призрачная сфера, Где горят волшебные лучи, Где растут диковинные травы, Где шумят бездонные моря… Но легенды всё же были правы, О жестоком духе говоря. Карта жизни и морская карта Спутаны сырым тюремным днём. Пол кровавый – шкура леопарда, Чьи усы не тронуты огнём. Вот уже земным не сладить силам С грозной тенью, с тенью роковой, И мерцают звёзды, как над Нилом, И в шеренгу строится конвой. Страшно люциферовой пехоте, Если жертву не берёт слеза: Встал поэт, как будто на охоте, Глядя в леопардовы глаза. И в последний миг перед ударом, Превращая светлый луч в сонет, Думал он, что всё-таки недаром Жил на этой лучшей из планет.

Три сестры

Закаты холодные рдели, И ехал за ними вдогон В частях генерала Эрдели Тяжёлый армейский фургон. Сплошной боевой круговертью Там жили под стоны и крик Три юных сестры милосердья И доктор, ворчливый старик. А в воздухе гибель витала, Меняя обличье своё, И если бинтов не хватало, На полосы рвали бельё. И души на полосы рвали, О сломанных судьбах грустя, Но это припомнит едва ли Историк столетье спустя. Доныне из пропасти серой Глядят роковые года. Любовью, Надеждой и Верой Три девушки звались тогда. Увы, не в сиянии райском Им виделась русская новь. И первой в бою под Батайском Однажды погибла Любовь. А следом, смежая ресницы Средь общего горя и зла, В какой-то тифозной больнице Надежда сгорела дотла. Когда же от алого крапа В Крыму застывала земля, Одна только Вера по трапу Всходила на борт корабля. И вот уже, верьте не верьте, Но целых полвека с лихвой В Белграде, в Париже, в Бизерте Она появлялась живой. Не трогала горькая старость Открытое миру лицо, Ни разу печаль и усталость Её не сжимали в кольцо. Не тлела простая одежда. Но, где бы она ни была, Повсюду Любовь и Надежда Над ней возносили крыла.

Монолог

Нам волчьей хваткой век слепой Грозит издалека, Но ты опять негромко спой Романс про Колчака. Ты расскажи опять о том, Как пенилась вода, Когда Россия за бортом Осталась навсегда. Пусть выйдут под шрапнельный вой Из мёртвой пелены Герои Первой мировой, Оболганной войны. Пусть в бой уходит Белый вождь, Ведя с врагами спор, Когда сечёт свинцовый дождь И с фланга, и в упор. Пусть Севастополь шёлк знамён Выносит на редут. Пускай солдаты всех времён Шеренгами пройдут. Пускай лирическая грусть Пронзительно звучит, Играя рифмами. И пусть День нынешний молчит. Да, нынче сладко жить волкам, Но – что ни говори! – Не нам служить временщикам И прочить их в цари. Когда встаёт чумная рать Ордою на пути, Нам из двух зол не выбирать, Тем паче – из пяти. Не выбирать и не служить Ни лицам, ни чинам: По-русски петь, писать и жить – Всё, что осталось нам.