Елена
Наильевна

невы

зачем весна среди зимы и оголилась тьма невыносимых вод невы сводящая с ума порывист воздух городской но как увижу тьму так тянет с невского тоской не знаю по кому как тянет эта глубина измерить статус-кво не плачь январская весна тебе-то каково дождём прохожих не мочи на лавку негде сесть а впрочем это москвичи китайцы тоже есть в какой колодец заглянуть чтоб не увидеть тьмы верни мне питер хоть чуть-чуть хоть пёрышко зимы чтоб по проспекту серебро где шнур поёт и стинг а если что нырну в метро чтоб чей-то голос стих укрой земли больные швы и наши имена невыносимых вод невы не ты не я не мы не вы невинна глубина

Бочка

и не дрогнет листом ни дубочка не настанет бубонной чумы если в море появится бочка а внутри запечатаны мы проплывёт мимоходом титаник горделиво пройдёт ледокол только рыбы и всё ни черта нет только ряби морской частокол будем перебиваться печеньем будем щуриться в щель как в окно а куда утечёт нас влеченьем да теперь уж не всё ли равно мы же вместе а значит несите нас дельфины на спинах в эдем мы просеяны в солнечном сите перемолоты в яблочный джем растревожены стайками сельди не напуганы тьмой глубины лишены как положено смерти и на глупости обречены

Дольче

«Гуччи»
Алишер

золотой пыльцой напудрив щёки гуччи заменив на пьер манту поливалки обходя и щётки вычурно по питеру иду а вокруг ни фуры ни фургона ни корявой стрелки на кофчег отчего теперь мне имя мона или сара или гульчечек рафаэлла я а может дольче хмурое кипчакское дитя ненароком задержаться дольше нашу арку так и не найдя навигатор потеряв и компас на замке дверном напутав код бороздить косматый этот космос позабыв какой сегодня год перебрав в шкафу пальто и платья и оставив в локере ключи сколько зиму вдоль невы ни гладь я всё равно курлыкают грачи всё равно на льду жиреют чайки и скрипит телегой бибиси и боярский хныкает в печальке про зеленоглазое такси я из рода фур а может фурий дикое степное существо только петроградный наш меркурий там же где мы бросили его

Я ела корюшку с любимым...

Я ела корюшку с любимым А мимо плыли корабли И небо было нелюдимым Чуть фиолетовым вдали В углу стоял и плакал фикус Любимый говорил со мной В улыбке идеальный прикус Маячил хищной белизной И так хотелось в губы впиться Но корюшка шептала: нет Нет-нет, шептала, ты же птица Лети из сумрака на свет

Поцелуй

вот мы стоим и смотрим на табло в протрузии Казанского вокзала мы только что покинули тепло квартиры где резцы в тебя вонзала где пахло дыней цвета гепатит шампанское осталось лежебокой хозяйка нам навеки не простит медовый запах нежности глубокой а здесь круглогодична синева соляркой так несёт на всю округу ты что-то говоришь слова слова а я ловлю протянутую руку бросаю свой рогатый чемодан отпихиваю твой надёжным задом и думаю за что мне Богом дан чудесный рай на облаке пузатом

Яблоко

между нами молнии и громы между нами тишь и ни гу-гу вести о тебе приносят гномы в домик на кисельном берегу мотыльком порхая в белом платье я смотрю опять идут гуськом может даже не желаю знать я как ты там со мною не знаком как ты там забыл а может помнишь что когда-то пели в унисон как ты там помойных кошек кормишь рифмами прекрасными как сон не меня спасаешь словно рыцарь защищаешь дуешь где болит может даже не желаю рыться в новостях малиновых на вид я поглажу гномов по макушкам угощу щербетом и халвой разбредутся гномы по подушкам захрапят как дизель буровой а в окне огнём займётся даль но не созрело яблоко пока и в углу качнётся гроб хрустальный от нечаянного сквозняка

Асталависта

У мельницы не вызрел бересклет. И что такого, девочка, малышка? Ведь смерти нет и расставанья нет, есть передышка. Сейчас, немного мы передохнём. Не смейся, милая, не передо́хнем. Вот птицы запоют над ячменём – и мы оглохнем! Ведь это Бог играет на трубе, и горний звук ветвится, как черника. Там жаворонки видятся тебе – а ты сморгни-ка. В Его глазах – осенний Геленджик, на лбу Его – от дум благая впалость, и на плече тату «Гагарин жив». Ага, попалась! Пошли нам, Боже, ливня и любви, и птичьего полуденного свиста. Сейчас... ещё немного жизни... и – асталависта.

я знал что всё кончается но ты

сова сова я иволга приём бретельки кеды пуговицы слимы под вишней за развешенным бельём в то лето ночи как гусей пасли мы река полнела точно попадья по облакам рассеялись цукаты трещали очумелые цикады и месяц плыл блестящая ладья в пылу в пыли июльской маяты с утра минуты к полночи толкая я знал что всё кончается но ты ты не такая впрочем а какая не истончишься не устанешь быть сквозь завиток свет божий проходимый мы проросли бы лесом упади мы в любую первосозданную сыть не растворись наш замок из песка не поломайся детскою стопою полоска неба раннего узка как наутилус я хочу с тобою я знал всё испарится наконец исчезнет словно золушка с пирушки растает сон тягучий леденец но не любовь твоя но не веснушки но не ключица ключница звеня в саду осенних ос и винограда я всё забыл скажи что ты меня а впрочем ладно поздно и не надо листвой ложится время на поветь да сколько можно ни пыльцы ни пальца под вечер на песчинки рас сы пать ся я звал тебя не звал ты где ответь бретельки кеды гуси га га га бельё не трепыхается на воле ты месяц забрала в заколку что ли слепые звёзды капают в стога и словно зажигалку к фитилю сова сова я иволга как слышно стекает снова жар с июльских крыш но не слышно не отвечено не лю

Ангелы среди нас

1. Человек

Человек выходит на балкон и заносит ногу на перила. Человеку ночью в телефон девушка фигни наговорила (или правды, разница-то в чём?), и защекотало в носоглотке. Человек все доводы учёл, человек спокойно выпил водки. И когда закинул ногу он, котик в фильдеперсовом оплечье тоже тихо вышел на балкон, заглянул в глаза по-человечьи: «Что, летишь? Ну, доброго пути. Мне бы тоже, но такая жалость – было много жизней впереди, а теперь последняя осталась, на кон всё поставлю – и у-мррру», – и щекою трётся шерстяною. А у человека на ветру крылья распушились за спиною. Или это просто сыплет снег. Девушка звонком пространство режет. И летит над миром человек, и кота за пазухою держит.

2. Малыш

Грузовик за ниточку ведёт ангелок, кудряшки под панамой. У него в кармане бутерброд, собранный заботливою мамой. Белый ангел тянет грузовик, а вокруг – поляны первоцвета. Он давно, наверное, привык доставать машины из кювета.

3. Хирург

Как-то я лежала на столе, и меня то резали, то шили. И когда была я не алле, будто душу мне распотрошили, и ни ног не чуяла, ни рук, голова была пуста, как мячик, я глаза открыла, а хирург под халат устало крылья прячет.

4. Спасатель

Он лежит на пляже в стороне и как будто дремлет, загорая. Но на самом деле он волне грозный повелитель, невзирая на свою плюгавость, худобу. Из воды спасать – его причуда. и морской звездой горит во лбу третий глаз, не видимый для люда. Загорает он не первый век, а над ним, меж облачных мережек, всё летит куда-то человек и кота за пазухою держит...

Ризотто

как ты умеешь ни минуты не ревновать меня ну как и потому и потому ты спокойно свой допьёшь коньяк вальяжно свой доешь ризотто лишь мельком глянув где там с кем и руку мне целует кто там с какой горы какой-то хрен и не касаясь острой темы чуть слышно скажешь мне пошли наутро еле вспомню где мы да здесь на краешке земли лежим на белом одеяле и завтрак ждёт нас впереди и всё на этом и замяли заткнись замри не береди а я не пью всю эту жижу но душу так разворошу когда тебя я ненавижу когда ревную как дышу и где бы мне найти покоя ризотто или коньяка аллах за что же мне такое за все грехи наверняка

Буги-вуги

мы лежим на покрывале слишком близко к носу нос а под нами там в подвале мышь включила пылесос и стиральную машину и заправила кровать скоро муж придёт мышиный будет мужа целовать и кормить его шарлоткой и поить струёй бобра и кружить вокруг походкой от мышиного бедра будет гладить где достанет и снимать что расстегнёт будет муж приятно занят целый вечер напролёт ты мои растянешь руки мол зачем тебя дразню и устроим буги-вуги под мышиную возню

Ну иди

отпустишь как не отпустить и скажешь ну иди за что тебя ещё простить за бабочек в груди они давно из живота перепорхнули в грудь пусть оглушает пустота один теперь побудь один и чтоб щекой никто не ёрзал по щеке в кармане зимнего пальто не гладил по руке в сухие губы не шептал и в ворохе волос тобой на краткий миг не стал не врос в тебя не врос я подожду я погляжу на дождь потом на снег я слов тебе наворожу любимый человек а что слова так много слов их крылья так легки ты узнаёшь мой шаг мой слог скольжение руки и поясок как поясок по шее по спине иди и чтоб никто не бог теперь тебе и мне никто теперь тебе не я смотри поверх и сквозь зови во сне моя моя не брысь меня не брось кто угадает что нас ждёт лишь бабочки шорх-шорх свет погружается в живот тропой белеет шов не уходи в сырую мглу не надо пустоты горчит вчерашнее люблю а ты меня а ты

Чувства

Не потому это так прекрасно, что обо мне. Хотя, конечно, коль обо мне, то прекрасно вдвойне. А потому что нам было жарко на той войне. На том поле боя ты убивал меня, словно брат. Но я оживала стократ и била наперехват. А однажды ты взял и выиграл. Ну, виват. Пусть проигравшему не несут золочёных блюд, и дифирамбы сладкие не поют, но в проигрыше особенный есть уют. Особенный есть секрет: всё не навсегда. Лёд становится паром, а после опять – вода. Вертится правда, как флюгер, туда-сюда. Вот и сейчас. Ты говоришь «привет». Я открываю рот, но ответа нет. Что-то там отвечаю, но это бред. Каждый допьёт чашу свою до дна. И вот что я думаю: чувства – война. Ничего не поделаешь: я у тебя одна.

Любимым именем

и когда лоб ко лбу замираем кажется ты меня не предашь но что будет дальше какая разница выбор уже не наш ведь что будет дальше решать Всевышнему только давно не нам иногда говорю Ему дай услышь меня нет говорит не дам в зелени моей радужка твоя синяя локоны на весу и тогда я смиряюсь и говорю спаси меня и Он говорит спасу рай говорит хотите берите вот только и ад при нём может и отказался какой-нибудь идиот а ты закивал берём и с тех пор лоб ко лбу замираем в комнате и перетекает свет ты хотел спокойной любви но полноте рая такого нет и когда благодати у Бога выменял помни что ад при ней перестань пульсировать самым любимым именем в голове моей

Подарок

это вам – ромашки да поцелуи децибелы, градусы, тарарам а к кому-то скорая – уи-уи по проспектам тащится и дворам фельдшерица нервная, как икота медсестрица тонкая, как игла вот она вонзила свой клюв в кого-то но занозу вытащить не смогла и гремят носилки так безнадёжно кто-то скинул тело, как старый плащ внутривенно капельно и подкожно в новый день вливается тихий плач это вам замки прицеплять на мостик это вам в кафешках цедить весну а душа, что слон мимо шумных мосек, всё бредёт в небесную вышину мимо парков, труб, площадей и арок мимо этой скорой – уи-уи это вам пока ещё жизнь – подарок дорогие, милые вы мои

Иремель

этот твой лёд и виски эта моя Уфа выше на лунном диске тонкая скорлупа вдаль уплывают пабы город во всей красе мы не такие как бы но иногда как все и в наивысшей точке чёртова колеса кажется на кусочки мы распадаемся страх ли в небесной смоли радость полёта ли твой ли психолог мой ли недоработали что нам теперь парижи здесь небоскрёбы ждут ты говоришь смотри же там всё твоё и тут башен мостов и зданий взлётная толчея наших ночных свиданий звёздный кроссворд а я спряталась как в траншею в воск твоего тепла просто уткнулась в шею и замерла