Евгений
Чепурных

Переломный возраст

смотрит в небо трёхлетний мудрец по-хозяйски, с теплом и заботой, на больших белорунных овец, на туманных китов-бегемотов. шевелится песок у ноги, измельчённый до солнечной пыли, и куда-то, к чертям, за буйки мать с отцом, словно рыбки, уплыли. важно только понять, почему он привязан, смущён и причастен. то ли небо так нужно ему, то ли он нужен небу для счастья. через запах горячей смолы, сквозь пробелы в крючках препинанья из тенистых садов Шамбалы веет грешною тайной познанья. и придётся, разжав кулачки, отпустив свои детские хвори, плыть теперь за буйки, за гудки до последнего неба и моря.

* * *

…А в этом городе так много – Автомобилей и собак. Но нету Бога, Нету Бога, И потому здесь мрачно так. Железный блеск Дворца и Рынка. А посреди пустых дорог – Рыдает глупая травинка За всех одна. Ей нужен Бог. И я её люблю, как чудо, Дитя моё, всё ничего. Пошли, пошли, пошли отсюда. Они привыкли без Него.

* * *

Кудрявое резвое чудо, Смеясь, семенит по лучу. – Как звать тебя, мальчик? – Иуда. – А хочешь малины? – Хочу. Ешь горстью, и смейся беспечно, И щёки измажь, и чело. – А денежку хочешь? – Конечно. Вот с этого всё и пошло.

Полетав по холодной России

Полетав по холодной России, протрезвели мои соловьи. Не курю я, мои дорогие, и не пью, дорогие мои. Изучаю язык и манеры и вникаю в основы основ, и вторично вступить в пионеры я хоть нынче, хоть завтра готов. Но безгрешный огонь мне не светит, ибо вызнал умом и хребтом, отчего появляются дети и куда исчезают потом, Почему в золотом водопаде грозовой утопает разряд, и зачем на церковной ограде в полнолуние черти сидят. Всё-то вижу я зреньем подкожным, всё-то знаю: где край, где стезя. И меня убивать уже можно, год назад ещё было нельзя. Год назад ещё в мире и вере в тихом сердце моём, как в тени, укрывались и люди, и звери, и любили друг друга они. Но какая-то внешняя сила из души безмятежной моей поначалу зверей исключила, а теперь исключает людей. В зачарованной жизненной чаще, где сгорели перо и тетрадь, ничего нет больнее и слаще, чем людей из себя исключать.

* * *

В могиле неизвестного поэта, В которую мы ляжем без имён, Мерцают рядом свечка и комета, Сроднившиеся после похорон. Мы не прошли в анналы и в журналы. Живя в тени, мы не отвергли тень. Мы ляжем здесь – Одни провинциалы Из русских городов и деревень. Смеясь, плутаем вдоль путей-дорожек И крошим хлеб печали и страстей. И, как ни странно, Этих малых крошек Хватает на прокорм России всей.

Башня

Прямо не жизнь, а балет на карнизе. Чу́дно и страшно. В тёплой Италии, в городе Пизе Падает башня. Падает башня с мольбой и тоскою В каменном взоре. Это же надо – несчастье какое, Горе, так горе! Ночью проснусь сиротою казанской И цепенею: – Мать её за ногу, как там пизанцы С башней своею? Не предлагайте мне Славы и лести, места в круизе. Только бы башня стояла на месте В городе Пизе. Только бы пьяную башню спасли Божья любовь и участье. Мне, сыну стонущей Русской земли, Этого – хватит для счастья.

* * *

Перебираю странные круги Или квадраты внутреннего мира. Они отдельны, как твои шаги Иль искры подожжённого пунктира. Вот льдинка из небесного стекла, Что заронилась в сердце при прощанье. А это дом, в котором ты жила. Он не пустой, В нём слышится звучанье. А это – судьбоносная печать, Которой мы отмечены с пелёнок. А это я тебя иду встречать, А это ты смеёшься, как ребёнок. А это – сгусток тёмных, тайных сил, Сомненье наше, наше многоточье. А это дыня. Я её купил, И мы её съедим сегодня ночью.

* * *

Куплю две свечки длинных, словно ночь, Красивых, как две юных китаянки. И превратится комната точь-в-точь В часовенку на дальнем полустанке. Не буду я молиться невпопад, Просить, чего не знаю сам, у Бога. Но буду видеть, как они горят И в чём-то им завидовать немного. Поглядывать на полночь за окном И слушать тихий треск и дальний ветер. И думать – Нет, не о любви! – О том, Как быстро все горит на этом свете.

А мы живём на берегу

А мы живём на берегу, и он для нас почти край света. Июнь в пуху, январь в снегу (а нынче посерёдке где-то). Завалит снегом выше крыш, и мы уснем, как пчелки-ульи. Гуд бай, Америка, Париж, Пекин (и прочие аулы). Мы будем спать иль век, иль миг в морозной коме-келье-схиме. Нам будет сниться вечный мир и Пасха в Иерусалиме. И много матерей и чад, росой священною умытых, и толпы плачущих солдат, живых (иль временно убитых), и чьи-то розы на снегу, и расцветающее лето на берегу, на берегу, так и не ставшем краем света...

Серафим Саровский

Изо всех, кто Божьим словом исцелял сердца стократ, лишь у этого святого откровенно горький взгляд, сокрушённый и усталый... Будто он, как дезертир, на съедение шакалам оставляет этот мир. Будто знает слишком много и грустит в прозренья час. И всем сердцем верит в Бога. И совсем не верит в нас...