Геннадий
Акимов

* * *

Пеликан рыбачил на пруду, Смирно шли лошадки в поводу, Мельница молола не спеша, Пела беззаботная душа. Чёрный факел облако вспорол. Закружился в штопоре орёл, Солнце кувыркнулось в камыши. Темнота вокруг – и ни души. А когда вернулся ясный свет, В землю был впечатан грубый след, Радугу оплёл паучий знак. Всё осталось то же – да не так: В чёрном пепле спряталась трава, Покосились, треснув, жернова, Пеликан валялся, не дыша... Плакала бездомная душа.

* * *

Курить, курить, и пальцы обжигать, сидеть спиной к вопящему экрану, а после – плюх на жёсткую кровать, мыча сквозь стон: «Не сыпь мне соль на рану». Да, щиплет соль в отрезанной ноге, зудит пустышка от бедра до пальцев. Как сбитый беспилотник, по дуге летит душа, готовая взорваться. Бывают люди с каменным лицом, они и погибая не заплачут, а ты не ощущал себя бойцом, но угодил внезапно под раздачу. Танцует на гробах орущий псих, большой стране покой не по карману, и голоса из сводок фронтовых всё сыплют, сыплют, сыплют соль на рану…

* * *

Балансирую между войной и «как раньше», между смертью налево, конём направо. Только найдёшь равновесие – банши воплем сбивает с каната в канаву. Мне бы бочком в парадиз, мимо яви и нави – так нагадал по придуманным наспех святцам, и не заметил грани, валяясь в канаве, между поэтом и тунеядцем. Ветер вечерний приносит пищу кошмарам, те пауками выглядывают отовсюду. Балансируя между любовью и гримуаром, сердце впотьмах пробирается к чуду. Каждая ночь как смертельный номер, знаки судьбы проступают на кафельной плитке, страшно рассеяться пылью в горящем громе. Праздную труса. Сердце висит на нитке. Если собьют – постарайся упасть в нирвану, проскочить в эту светлую точку меж траурных дыр. Будь словно Моцарт, скользящий по нотному стану, флейту используя, как балансир...

* * *

Оркестр играл кто в лес, кто по дрова – халтурщикам нет дела до искусства – и дирижёр, зелёный с бодуна, ушёл блевать, да так и не вернулся. А музыку, что с Богом наравне, принизили, глумясь над партитурой, гоняли на расстроенной струне – и выгнали на холод ночью хмурой. И музыка металась по дворам, стучалась в неприветливые окна, звала на помощь, попросилась в храм – всё тщетно, лишь продрогла и промокла. Пыталась одолеть глухую мглу, но лабухи безбожно налажали... Она прошла по битому стеклу и спряталась в кустах за гаражами. Песком присыпав алые следы, легла на дно заржавленного бака, и кто-то добрый ей принёс еды, а кто-то злой облаял, как собака. Стараясь поделиться с ней теплом, я обнимал святую недотрогу и строил для неё цветочный дом. Не я один – нас оказалось много. Теперь ищи гармонию вон там – где луг пестрит, где птичий хор ликует, спешит любовь к пастушеским кострам, дымок плывёт, и музыка колдует…

* * *

Ты приходила ко мне самая красивая девушка во вселенной забиралась с ногами в кресло просила включить музыку В воздухе витали бессмертные шлягеры романтические мелодии бархатные баритоны «Странники в ночи» «Любовная история» «Твоей улыбки тень» ты слушала с полуприкрытыми глазами баюкала в руках бокал сухого вина задумчиво улыбалась боже невероятная!!! между нами могло быть всё но в итоге не было ничего разбежались каждый своей дорогой словно те самые ночные странники и больше никогда не встречались Сколько же лет я не был в родном городе? Сколько лет не говорил с тобой? Сорок? Сорок пять? Целая вечность ледяного молчания пропасть, через которую не перепрыгнешь и когда я снова шёл по нашей улице она была абсолютной незнакомкой неузнаваемой чужой но что-то памятное витало в воздухе что-то приветствовало меня что-то прошуршало за моей спиной – шальная стрекоза? а может быть, ангельские крылья? я обернулся и увидел улыбку твоей тени…

* * *

...А отлученье грянет на заре – И будет взгляд невысказанный светел. Как еретик, горящий на костре, Я превращаюсь в пепел, пепел, пепел. И равнодушный всадник-звездочёт, Хлестнув коня, скрывается за тучей, Багряный круг над городом встаёт, И никого не тронет крик горючий. И сотен бабочек-беглянок хоровод – Беспечниц, мимолёток, зазеркальниц – Почти сдвигает с места небосвод, Кипя вокруг воздушных усыпальниц. И в спину дует неспокойный бриз, Но крыльев нет – лишь сломанная память. Теперь лететь мне можно только вниз, А это значит – падать, падать, падать... Но мне не надо жалости пустой, Смешных надежд на благостное чудо. Забудь меня, ведь я и не был твой. Я был ничей – и буду. Буду. Буду.

* * *

Я живу в извечном липком страхе, И его уже не побороть. Прибегают ночью росомахи Грызть мою податливую плоть. Див колдует, зол и недолюблен, Тонкими губами шевеля, И стучит, стучит далёкий бубен, Входит в транс дрожащая земля. Слышен визг тяжёлого фугаса, Миг – и грянет раскалённый гром. Сохранится жалкая гримаса Отпечатком в зеркале кривом. На камнях тускнеющих вечерних Распласталась мёртвая звезда. В карстовых затопленных пещерах Голос мой остался навсегда. Он зовёт, надломленный и дикий, Сдавлен подступившей темнотой. Чья-то тень бездомной Эвридикой Прилетает слушать этот вой. Берегом проходят динозавры, Окуная головы в залив, И лакают смесь воды и амбры, Мой кораблик утлый потопив. Море с плеском выбросит на сушу Кипу слов в сафьяновом гробу. А душа... Не спрашивай про душу. Тайна эта – смертное табу.

* * *

Голодные игры бельчат и зайчат. Плоды просвещения что-то горчат в угодьях усталых. Садовника ждёт неминуемый крах: всё больше вредителей в наших краях, всё меньше русалок. Откуда любовь, если в сердце болид? Кругом високосное лето горит огнем нестерпимым. Пустыня, пророк, боевой серафим... До одури мы надышались твоим отравленным дымом. Любовь обернулась пожухлой травой, дочитанной книгой, прощальной главой, отрывком из хроник. Ножами судьбы монотонно звеня, разделывал тушу убитого дня железный охотник. Дымились развалины, БПЛА летели во тьме, распростерши крыла, как демонов стая. Мы шли, спотыкаясь, незнамо куда – нагие, вкусившие горечь стыда... Лишённые рая.

* * *

Даже воины смерти должны отдыхать. Ворон точит о камень клюв, И отлив с урчанием катится вспять, Бирюзы и крови хлебнув. Тяжело говорить, наглотавшись свинца. Тяжело быть чьей-то свечой. Заостриться бы лучше терном венца, Расстелиться бы льстивой парчой, Но стальные загонщики начали лов – И случился ангелопад. А в суме лишь несколько горьких слов, Да и те всегда невпопад. Мы пытались петь, мы пытались жить, Нас научат ещё умирать. Молодая дерзость, зелёная прыть – Для всего найдётся печать, И усыпана густо битым стеклом Эта лестница в небеса. Миллиметры веры даются с трудом. Словно маятник, ходит коса. За витком откроется новый виток, И куда он нас занесёт? На вершине брызжет ветвистый ток. Там захочется новых высот. Облака прокопав, как летучий крот, За дрожащий лучик – держись! Зашифрован смысл и тёмен код, Но вцепись в эту сволочь – жизнь…

* * *

Странное место: или заупокойный храм, или притон для ВИПов. Запахи мирры и мидий. А за окном – терриконы, открытые всем ветрам. Спят, поглощая свет, чёрные пирамиды. То ли Анубис, то ли полночный свинг, то ли баланс ушёл безнадежно в минус... Дайте мне, что ли, Священную карту вин или хотя бы почтовый сухой папирус. Нет интернета? Куда же меня занесло? Юноша-служка с улыбкой даёт советы. Проблески смысла ловлю в мешанине слов – смысла подсказки, жизни, слепой монеты... Выйти на воздух? И посмотреть без шор в дыры солёных глаз сфинкса тире геенны? Если впустить в себя набросившийся простор, можно и самому стать невзначай Вселенной, только не впустишь: сердце полно страстей или скорбей – разницы нет, мой мальчик. В небе ползёт, мигая, серебряный скарабей, лапками катит шарик всё дальше, и дальше, и дальше…

* * *

Искривлённая память, изогнутые дерева, лодка беспомощна, если разбито кормило, если время – натянутым луком, то радуга-тетива все века и пространства напрочь соединила, так пути нас обоих в незаданной точке сошлись, без предчувствий, в обычной закусочной у дороги – «пару бургеров и холодное пиво, плиз» – где Буковски с Сократом ведут, не спеша, диалоги. Предыдущим вечером я задержался в гостях, удостоился аудиенции у осколка эпохи: хромоногий титан, переделкинский патриарх... Сам не свой, в темноте, на последнем вздохе, я, блуждая в трёх соснах, в колючую чащу залез, проклиная портвейн, комаров и праматерь Гею, напролом продирался сквозь сумрачный лес, выйдя наутро чумазым лешим к хайвэю прямиком из Москвы в USA – что за причудливый трип? – закипали мозги, упустив безнадежно вожжи... Паренёк в кафешке, выслушав сбивчивый хрип, дружелюбно кивнул и назвался: «Вёрджил». Отряхнув облегчённо с кроссовок реальности прах, мы носились по треку судеб на летучих колёсах, пламенели в психоделических снах и цветах, вырывались из лап серобудничного колосса – от бродвейского глянца, манерных пижонов рож, к царству вакханок неистовых, как говорил Гораций, – автостопом на Вудсток – с неба тяжёлый дождь и пурпурный туман в качестве декораций. Таяли в тучах фантомно постылые дни и дела, многотиражки, доклады, взносы, высшая школа, дева, которая безуспешно меня ждала на проспекте имени Ленинского комсомола, недописанные шедевры, незащищённый диплом, патрули, охотящиеся на неформалов. Налетевшие гарпии громко кричали о том, что лето любви истекает, что этого мало... это я или нет до сих пор волоку свой груз, пару бессмертий спустя, измочаленный, ждущий коды? Долгий гекзаметр, суровый античный блюз, годы и мулы, детка, пустынные мулы-годы. В эпилоге, который я никогда не прочту, обозначатся нити сюжета и замысел прояснится: мы проспали момент, когда свиньи сожрали мечту, но в приснившейся жизни смели все табу и границы. Чёрный омут времён, ржавый скрежет гигантской клешни, где хипня и гебня барахтаются вперемешку... Вёрджил сбрасывает рюкзак, произносит: «Ну вот, пришли». И старик Аид отворяет свою ночлежку.