Илья
Будницкий

Satorarepo tenet opera rotas

Аркаше Застырцу

Замкни спираль, закончив кругом,
Арепо, двигаясь за плугом,
Чертил не лемму – прецедент,
Бессмертие – внутри квадрата,
И в том спираль не виновата,
Что изменяется акцент, –

Кругом коровки и фиалки, –
Учиться лучше из-под палки,
Умножим, потирая зад,
Виток на квадратуру круга,
И, если знанье входит туго,
Вернём потёмкинский фасад –

Там в окнах свет прогресса ради,
Круги сбегаются на глади,
К истокам – чудится – в маразм,
Перевернулся мир беззвучно,
И там, где мы пахали тучно,
Непроходимость и миазм.

Одни мотивы и сюжеты, –
Дойдёт ли Чацкий до кареты,
А Грибоедов – на Кавказ,
О всём ли спели на латыни,
Как славно пашется в пустыне
И как спираль меняет нас.

Кто хром, кто в бронзе и граните,
Кто затерялся в реквизите,
В последний бред вплетая Керчь,
Ушёл от насморка и Лема,
И после леммы – теорема –
Откуда возникает смерч:

От бунта? радуги? цветочков?
Как по спирали молоточков,
И вместо музыки – тук-тук,
Стучит квадрат, челночный метод,
Тот мир меняется на этот,
И остаётся мерный звук.

Прими, что мы с тобою – были,
Что на спирали столько пыли,
И этим сохраняет след,
Трава пропахла нафталином,
Его предпочитая глинам,
И мы касаемся побед.

А что дорога? Грязь, изгибы,
Не то Мальдивы и Карибы,
Не то Чернобыль или Мга,
В пути нам не до передышки,
Живём от вспашки и до вспышки,
И ветер гонит на круга.

«Руфина в простоте своей…»

В буколике я вижу диссонанс,
А Пушкину мерещился романс,
И проступали Мусоргский и Глинка,
Там зелень ядовита и горька,
Прелюдия с повадками хорька,
И панталоны льстят, как анонимка,

Так выпуклы, что я не пастушок,
Культурный вырабатывая шок,
Бежит ручей и преломляет кущи,
Не замечая всадника, что блед,
Пастушку зазывая на обед,
Приплясывая в зелени всё пуще,

Из музычки выламываешься,
И верить после свастики нельзя
Фарфоровым и фосфорным наивам,
За Пушкиным – Платонов и Соро…
И кущами роскошствовать старо
В попытке унаследовать счастливым.

Нас минуло «Мария леан тре...»,
Так дышится полену на костре,
Иван теля допас до заговенья,
Кукушка дотянула до высот,
Изрезал отдыхающих осот,
И на часах ни века, ни мгновенья.

* * *

Когда торжественные ели
Качнутся в небо и замрут,
И сочтены, как дни недели,
Из притчи, вложенной в Талмуд

Все поученья и морали,
И, как ни чужды пасторали
Суровой северной красе, –
И я любуюсь, замирая,
И жизнь кончается, сгорая,
И отражается в росе.

А мне бы ветренней и проще, –
Полянку обнаружить в роще,
А там – смородиновый куст,
И одичал, и лист с изнанки,
И у корней растут поганки,
Но как лепечет – златоуст!

Шумите надо мной, дубровы,
Несите лиственное слово,
И хвойным заполняйте дол,
Дичает тропка и опушка,
И огневушка-поскакушка
Давно не меньшее из зол.

И со скалы сбегает влага,
И ели не меняют шага –
Их рядом больше, чем берёз,
Свинец пронизан нитью грозной,
И оборачиваться поздно,
И надо ли – ещё вопрос.

* * *

Шумит вода, сбежав по склону,
И весь простор необозрим,
Уснул Эол, припавший к лону,
И мы над скалами парим.

Всё ниже нас, под облаками:
Дороги, пастбища, луга.
И только камень в скудной гамме
Вознёсся к нам, под облака,

Вернее, временным соседством
Ничуть не потревожив сна,
Он сам является наследством
И в те, и в эти времена.

И дни бегут, и боги жаждут,
И мы хотим иных словес,
Но вновь поднимемся однажды
Из подземелий до небес.

* * *

Взгляд наблюдателя скользит по облакам,
Верхушкам сосен и еловым стрелам,
По скалам и спускается к пескам,
Кустам, реке, что как прощанье в целом,

Всё ж фрагментарно, время – не чулок,
Но так сползает в трещины и норы,
Как всё стихотворение – в предлог,
Что обернётся точками опоры,

Когда-нибудь, когда-нибудь потом,
За радугой, за светом, за любовью,
Чеширски улыбнувшимся котом,
За ниточкой, приставшей к изголовью,

За взглядом, завершающим обзор,
Отбросившим дыхание, как сор.

* * *

Как пахнет человеческим теплом, –
Так волны мерно бьют о волнолом,
И птица из гнезда не улетает,
Сидит себе с птенцами под крылом,
И пробует пространство на излом,
Но в воздухе чего-то не хватает.

Так дети, заигравшись под столом,
Вообразив, что борются со злом,
Клеёнку-скатерть стягивают на пол,
Всё битым обращается стеклом,
И в угол деток ставят поделом,
Но хочется в жару, чтоб дождик капал.

Так птенчик вылетает из гнезда,
И кажется, зовёт его звезда,
Пусть холодно, и ветрено, и зябко,
И полнится дыхание огнём,
И нечто человеческое в нём –
Гусиная скукоженная лапка

Воды, инверсионного следа,
Но разве ждёт от космоса вода
Крыла из тьмы, укрывшего, из детства,
И помнится блаженное нигде,
Спасающее в детской суете,
Единственное, собственно, наследство.

«Наука любви»
Овидий

Науки нет, есть чистый произвол,
Монах притом скорее синий вол,
Ну а поэт – мечтатель-теоретик,
И Фрейду места нет среди холмов,
И женщина – не символ, но улов,
И верен лишь кругам перипатетик.

Он дальше эстафету передаст,
И разойдутся кто во что горазд:
Кто Ад создаст, кто цирк – и всё кругами,
Кто церковку поставит на холме,
Кто усомнится в собственном уме,
Кто с вечностью сойдётся берегами.

А женщина окажется вовне –
Не с Фрейдом же ей быть наедине,
И не с Христом – бесплотное порочно,
Чистилище и ад нагородит,
И греки позабудут Афродит,
И флейта заиграет водосточно.

Железная, на кожаной – табу,
И я не от Овидия гребу,
Но от ребра и им взбиваю пену,
И, как свою любовь ни назову,
Но к ночи жду в свидетели сову,
Что видела Прекрасную Елену.

* * *

У зонтика раскраска под змею,
И я, хотя не пью и не курю,
Крутнув его, не гусеницу вижу,
Но пробую Алису разглядеть,
Хотя бы на двадцатую, на треть,
На то, что в детстве истинней и ближе:

Пустые банки, кроличьи усы,
Австралию до белой полосы,
Рубашку то гриба, то королевы,
Внезапное гудение шмеля,
Июньский полдень, свиту короля,
И платьице приснившейся мне девы.

Оборочки, полоски, поясок
На зонтике бегут наискосок –
Почти волчок, и дождь добавит звука,
Гуди, мой полдень или шелести,
Мы вместе, чтобы время провести,
И это, по Овидию, – наука.

Из детства все каноны красоты,
Бежит Алиса – помыслы чисты –
За кроликом, грибами, чудесами!
То песенки врываются, то бред,
А времени до нас и дела нет,
И дождь идёт над зонтиком часами.

* * *

У комнаты рассохся потолок,
И доски над камином почернели,
И впору сочинителю эклог
Заговорить о собственном пределе,

И эхо дней всё дальше и слабей,
Над потолком ещё этаж и крыша,
И слово – улетевший воробей, –
Поёт любовь, но я уже не слышу.

Безмысленно любуюсь на огни,
На саламандр, бегущих по камину,
Былым огням подобие родни,
Перебираясь к старческому сплину,

Когда среди толпы ты одинок,
И девушки невинны и бесплотны,
И в трещинах забвенья потолок,
Тяжёлый, как великие полотна.

* * *

Стоишь и смотришь, смотришь и стоишь,
Любая кошка там же, где и мышь
Находится – где кончилось движенье,
Сюжет не в том, что мышке всё равно,
А в том, что они статуи давно,
Примерами закона притяженья,

И ты вослед почти окаменел,
Меняя то ли музыку на мел,
Не то слова на бытие и взгляды,
Не правда ли? – конечен результат,
А что центоном выйдет из цитат,
То станет степь и музыка цикады.

При чём здесь мышь? – она уже в тени,
А вот для кошки что ни сочини,
Всё будет степью, лесом или домом,
И я слежу движения хвоста,
Лакуны заполняет пустота,
Как музыка в пространстве незнакомом.

А дом скрипит и дышит, как слепой,
Когда стада идут на водопой,
Домашние, набегавшись, уснули,
А те, за кем смотрели, разошлись,
Выходит, что движение – не жизнь,
А только то, что различаю в гуле.

* * *

Ещё в тарелке прописи салата,
И соусник стоит полупустой,
И ты ещё ни в чём не виновата,
И я не попросился на постой,

И не ушёл, не ведая сомнений,
Всё впереди, как горьковское дно,
Как утренняя жидкость из солений,
Собачьей свадьбы красное вино,

Свободы безъязыкая лампада,
Иллюзии чадящие костры,
Что в юности казалось сердцем сада,
А оказалось правилом игры.

...ещё на кухне моется посуда,
В четыре убирается руки,
Как будто мы приходим ниоткуда,
А кажется, что шли из-за реки.

* * *

Ивану Тургеневу

Пока мы живы, нет итога, –
Узлы, околица, дорога,
То разорённое гнездо,
То протекающая крыша,
Скелет в шкафу, альков и ниша,
Любовь Полины Виардо,

Ложащаяся белой прозой,
А музыке остаться позой, –
Альков и в нём калиф на час, –
Какие письма! – стиль и почерк,
А там, где будущее – прочерк,
Ни ручек, ни прекрасных глаз.

Итоги? – классика и бюстик,
Калины одинокий кустик,
Иных столетий колорит,
Итак, она звалась Полина,
Но в прозе это слишком длинно –
Мне больше Ася говорит.

Окончен путь, разрублен узел,
Герой к закату слишком грузен,
Другой напишет пьесу «Бег», –
Никто не ведает сюжета,
В пути на всё хватало света,
На наш и двадцать первый век.

* * *

Компания, в которой мы сидим,
Скорее эфемерна, чем реальна, –
При свете дня развеется, как дым,
И развернётся ком дорогой дальней,

Где мы случайны, как и наш приют,
И дружба мимолётна и конечна,
И птицы незнакомое поют
О вечном – ну о чём ещё? – о вечном.

Как хорошо, что мы ещё в тени,
И пробуем – краплёное? сухое?
И кто-то произносит: не гони,
Нам далеко до вечного покоя.

Компания, в которой мы сидим,
На снимке остаётся неизменной,
Как отпечаток света во вселенной,
Оставшийся навеки молодым.

«Разговоры в царстве ещё живых»

Е. В.

Мы строили дом из тумана,
Из белых, истлевших одежд,
Беззубой романтики Глана,
Исполненных власти невежд,
Галактик и бури в стакане,
Вне быта – констант мировых,
Застывшей росы на поляне,
Как в царстве уже неживых,
Где тень, отголосок – опора,
Где вера в бессмертие – щит,
Достроим – и встретимся скоро,
Как поле, осина и жид.
Спроси – почему не берёза?
Отвечу – а в доме туман,
И только в фундаменте проза,
И мы сочиняли роман.

...детишками строили замки,
Песочек намок тяжело,
И выросли, вышли за рамки,
Как чудо и меньшее зло.

* * *

Где памятник Тургеневу с Муму,
И лилия – Атосу и клейму,
Отец Онуфрий, область обходя,
Подростка учит жизни и судьбе,
И крыса охромевшая в гербе,
И сетка от падений и дождя.

Бессмертие в сюжетах мировых,
Гудочках и колясках паровых,
Дагерротипах, резах по меже,
Доверии прирученных живо.
Аббатах Фарио не то Прево,
В России – в подпоручиках Киже

Не выше лейтенанта сапога, –
Герасимом мне жизнь не дорога,
Но сердцу не прикажешь, коль тонуло,
Зато горит Фламандия в крови,
И пепел поглощая визави,
Ты говоришь – Офе… – нет – Мариула.

В Таюткином колодце малахит,
И дерево на камне, что рахит –
Но дышится, и крона кружевами,
И ты растёшь до старости, как ёж –
Смотри на крону – что с неё возьмёшь? –
И детство, как зерно меж жерновами.

Так с кем себя в конце отождествишь? –
Меня вполне устраивает мышь,
Что сыр-Луну грызёт без остановки,
К тому же любопытство не порок,
И я свободу запасаю впрок,
Не ведая ни сна, ни мышеловки.

* * *

Я взял конспекты у Вергилия,
И шёл, как Данте, по следам,
Поскольку Ад и Рай – идиллия, –
Пусть чуждо разуму насилие,
Я тьмой истории воздам,

Коль светом – тянет достоевщинкой,
И счастье в мифах сразу с трещинкой,
Под влагой – сероводород,
И страсти чаще Дориановы,
Чем Апполоновы и Пановы,
И, где чистилище – народ.

И суд – из жён, картинно плачущих,
Их лёгких слёз, любви не значащих,
Зато овалы и круги,
Сюжеты – Бегом с Балаганчиком,
И блокогорьковатым мальчиком,
И рядом с лестницей – ни зги.

Внутри идиллии – вселенная,
Как ад и рай обыкновенная,
Пойду писать на бересте –
Там дёготь в каждой червоточине,
И все сюжеты на обочине,
Как окантовка на кресте.

Не вверх и вниз – пора за чтение,
У врат закончилось смятение,
И ты идёшь, идёшь, идёшь…
Кругами? – по прямой овоида,
И влага на глазах без повода,
Тропа кончается? – ну что ж.

* * *

Скоро снова зацветёт жасмин,
Сразу за калиткой, справа,
Я пробовал заваривать его лепестки,
Но аромат уходит, не остаётся в напитке,
Можно и это принять за урок,
Но я думаю, что дело в другом –
Просто больше не хочу, чтобы болело сердце,
Не всякая боль – во благо, вообще никакая,
Поэтому просто перечисляю для себя:
Сегодня цветёт верба
и бежит по стволу берёзы сок,
Пришли подснежники – их лепестки
такие же бледные, как и у жасмина,
Потом зацветёт черёмуха и весь день
в огороде будет слышать птичье пенье,
Затем быстро-быстро распустится жимолость,
и только потом – жасмин,
Одно за другим, и придёт очередь
сирени, разнотравью,
И я войду в лето. Без жалости к себе
и без ностальгии по прошлому.
Я так люблю лето.