Ирина
Суглобова

Лепка

Адам – в переводе – Красная глина

Я люблю эту красную глину, Напоённую жаждой дышать. В дни творения Эммануилу Было рук невозможно отнять От её огнедышащей плоти, От её упования – жить. И, погрязшему в этой работе, Рук к субботе Ему не отмыть. Так жонглёр запускает под купол Сразу девять лучистых мячей, И вальсирует в воздухе труппа Звёзд, пленённых задумкой твоей. Я люблю тебя, красная глина, И, увязнув в тебе, не ропщу, В эту гулкую хрупкость кувшина Превращаясь, прельщаясь, прощу Всё... чтоб вжиться – вдохнуть и остаться, Вдохновенье и прах пополам – В звучных сферах землёй распластаться... Я люблю... Пробуждайся, Адам.

* * *

Возмездье в преданности стен, бежать от них ни сил, ни воли. Я шла... а море – до колен, всё по колено было море. Уж не видать соборных глав, крестов... Сквозь водорослей сети я шла, из виду потеряв все очертанья всех столетий. И чайки за моей спиной кормились рыбой удивлённой... Ужель господний гнев такой – вода тепла... Туман зелёный... Чтишь Апокалипсис, пиит? Пусть совесть только помечтает... Бог страшен тем, что всё простит и всё твоё тебе оставит, и забивая рот плащом, чтоб скомкать причитанья только: «Вот измельчали до чего… А может, выросли настолько?» Брести назад, в привычек плен, в измокшем путаясь подоле. Я шла, и море до колен... Всё по колено было море.

* * *

Агасфер, озябший на пороге, в вылинявшем пледе на плечах всё стоит, всё думает о Боге, всё мусолит в сердце детский страх. А века уже отмельтешили. А тысячелетья проползли... Агасфер почти ослеп от пыли, Господи, приди или пошли Ангела к нему с благою вестью, что и он отпущен и прощён. Боже мой, оставь всех живших вместе: Старцев, чад и отроков, и жён. Не дели нас на две половины, подели любого пополам – в каждом будут помыслы невинны, в каждом – не содеянного срам. В каждом – срам содеянного комом, в каждом – упованье на Тебя, даже в этом, столь Тебе знакомом, что в исподнем, мокром от дождя, ждёт Тебя, дрожа под старым пледом, и не выйдет срок ему, пока каждый не возлюблен и не предан, не воскрес, погибший на века. И пока в дожде, по бездорожью, День и ночь... и так, за годом год Софья, так сказать, Премудрость Божья, Сонечкой всю землю не пройдёт. С красным птичьим пёрышком на шляпке, с зонтиком нелепым, налегке и в одной-единственной перчатке, и надетой не на той руке. И пока мотаться ей по свету, Землю так и сяк исколесив, будут тискать пьяные поэты в шумных стойлах, имя не спросив, бить купцы, смеяться вслед пижоны, дети плакать, тычась ей в подол, в душных храмах праведные жёны прятать взгляд, что сумрачен и зол. Время вышло. Жизнь растратив снова, доплетёшься к ночи до плетня, робким жестом подбирая слово, спросишь водки – или же огня. Агасфер, охрипший от простуды, скажет, не спуская с неба глаз: «Слышишь, девка, шла бы ты отсюда! Девка, я ведь Гостя жду сейчас...»

* * *

Вчера перепутала солнце с луною – Знать, впрямь всё равно, что висит надо мною И светит так тускло, как старый пятак, Что, стыдно сказать, – лучше б вовсе никак. Приходится думать: наверное – годы... Растерянность в мыслях и чувствах природы... Наверное, возраст случился такой – Меняется солнце местами с луной.

* * *

Я хочу в город Львов. Там, наверное, львы. Боже мой! Там, наверное, львицы! Даже если мне там не сносить головы, Я хочу причаститься. Причаститься, и, часть получивши свою, Свою львиную долю – «Честь по чести», скажу: – Никого не виню. Ни к чему не неволю. Посмотрю, как выводят там маленьких львят Златогривые дамы. Помолюсь я – так после меня разорят Православные храмы. Город царственных львов. Город древних потерь, позолочено-ржавый! Всё тебя, как во сне, из постели в постель, из державы – в державу, удержать журавля я хочу в рукаве? Иль замыслила кражу? Я хочу в город Львов... он в неведомом дне – Может, немцы там даже. Я хочу в город Львов, чтобы ты мне вернул под столичные крыши одного, что до льва-то и не дотянул, в львы не вышел. Для чего тебе этот подслеповатый поэт? Он тебе ко двору ли? Я его увезу – слушать весь этот бред Там, где раки зимуют. Вот прорежется поезд из режущей тьмы, сквозь газетные тонны, я хочу в город львов, потому что там ты. Потому что... погромы. Я хочу в город Львов, потому что весна... Обрываясь на стоне: Даже если там нет ни тебя, ни хрена... Ничего... Покурю на перроне.

* * *

Будет утро – мы встретимся в храме, На рассвете случайного дня. Приложась к зацелованной раме, В отраженьях увидишь меня. Как в худом я копаюсь кармане Как случайную мелочь плачу, Задрожит оробевшее пламя И свеча поцелует свечу. Пред распятием вставшие рядом, И зашедшись горячей слезой, Будут свечи мучительно рады Нашей встрече случайной с тобой, И руки не посмевши коснуться, И поднять не осмелившись взгляд, Жадно смотришь, как свечи сольются Воедино; когда догорят. Будет зарево в небе морозном Пахнуть ладаном сладко, как встарь, Будет бить в потускневшую бронзу Одуревший от счастья звонарь.

Приглашение

Там будет у вас и корова, и кошка, собака и сад... Там яблоки спеют – надкусишь немножко, всё знаешь подряд. А съешь пополам – и считай, что бессмертен, поскольку любим... И адрес на старом помятом конверте... Но неразличим...

Паломничество

стишки подорожные

* * *

Не москвичка, зачем, прихожанка Этих старых домов и дворов, Словно старческой выправки галка Над собором расхристанных слов, Где уместна моя нелюдимость, Мой испуганно-всклоченный вид, Эта старость с залётом в старинность, Что вот-вот за строку улетит. Я предмет запустенья в квартире, Устаревших пристанище слов, Призрак призрачности в этом мире И друзей моих, и городов. Принадлежность тех старых кварталов, Где слезится без повода взгляд. Где в подтёках бескровных и ранах, В мелких ссадинах всякий фасад. А когда это всё обустроят, Подмалюют – не то чтоб уйду, Бог меня, как слезинку, уронит Где-нибудь на другую беду.