Ива
Мятная

Homo amans

Человек, распорот посредине, на холодном зеркале лежит. В человеке золотое имя на зелёной ленточке дрожит – человек за ленточку пришит. Доктор смотрит внутрь пациента, надвигает нимб стальной на бровь, зацепляет скальпелем за ленту, из неё фонтаном хлещет кровь. Видно, полнокровная любовь. Там артерия течёт большая, кулачок сердечный теребя. Доктор умный, с института знает, выжить невозможно не любя. Доктор улыбается в себя. Смотрит на пилу кардиограммы, выделяет самый острый пик, говорит лекарства миллиграммы. Может, оклемается мужик. Доктор к осложнениям привык. Зашивает плоть и сухожилья, произносит громко: «Встань, иди!» Человек распахивает крылья, в голубую форточку летит. Медсестра вослед ему глядит.

Желна

Что мне и тебе, желна? По ком ты стучишь упорно? Хлеба обронили зёрна, и пашня обнажена. Тук-тук – отдаёт сосна, работает клювом птаха. Уснул утомлённый пахарь, его позовёт весна. На небо стволы навёл темнеющий перелесок, не слышно дроздовых пьесок, в зените парит орёл. Прощается каждый лист, прощается каждый путник, на численнике лишь будни, а воздух смертельно чист. Идёт золотая мышь по чёрным макушкам сосен, она собирает осень и прячет под скаты крыш. Медово желтеет свет, дымок застилает вечер, закат догорает в печке. Желна не даёт ответ...

Золотому

Ты говорил, что тьма не вечна, – и тьмы не стало. Мышонок серый жил за печью, там горя мало. Растила оторопь под сердцем, к тебе причастье. И народила, как младенца, большое счастье. Мы тоже спрячемся за печку, а может, в щёлку, там не найдут нас человечки и злые волки. Дари мне радость поцелуя, дари беспечность. Лови секунду золотую – поймаешь вечность.

Имя твое – рай

Был бы загорный край, нам там нашлось местечко. Речка, не замерзай, чёрная моя речка. Речь моя, не замирай, в буквах жить не зазорно. Имя твоё – рай, вей на ветру зёрна. Плевелы улетят, хлеб сохраним до сева. Голос любви пресвят, знаменного распева. Да крюкового письма в сумерках не разбираю. Скоро ли сгинет тьма, раю, мой светлый раю? Сад потерял тепло, мой палисадник выстыл, буду цвести назло, не подходи на выстрел. Нет, подойди, стряхни снег на воротах рая. В самые краткие дни свет уже прибывает. Ночь убывает по чуть, преодолеем остуду. Главное, не забудь, я тебя не забуду.

К примеру, Кострома

А я тебя опять не разлюбила. Теперь уже не знаю, почему. Я выпила настойку девясила – такую, чтоб остуда наступила, и укатила, скажем, в Кострому. По Костроме гуляя и тоскуя, я думала предельно о тебе. Там у реки два пьяных размумуя, не ведая, как пламенно люблю я, сошлись в нанайско-костромской борьбе, валялись и рычали, словно звери, и норовили цапнуть за кадык. А ты мне почему-то не поверил. Возможно, ты не в той поверил мере, в какой меня узнал бы и привык. И вот стою я по уши в любови на площади, к примеру, Костромы и норовлю стихами суесловить. Мне только бы не рифмоваться с кровью, но я уже срифмована, увы.

коровка. считалка

кап кап по тропке топ топ по кромке божья коровка на моей котомке не лети в небо я не ем хлеба полети к морю принеси соли посыпай рану ей зажить рано посыпай душу я жила скушно у тебя детки на спине метки у тебя крылья у меня былья у меня колья я живу болью я была божьей проросла рожью проросла кровью умерла любовью

Лишний вокзал

У кого-то платформа волшебная на Кингс-Кросс, у кого-то вагон голубой за горизонт завален, а у меня назрел актуальный вопрос: почему мне не рассказали о Лишнем вокзале? Там пассажиров обычная толчея, только закрыты кассы и автоматы глючат. Лишний билетик до счастья спросила я, мне тут же выдали от ячейки ключик. В каждой такой ячейке лежит человек, грустный, худой, к груди прижаты колени. Думала, я не влезу, но, взяв разбег, всё же протиснулась в узкое отделение. Бирка висит на ноге: имя, возраст и пол. Это такая камера ожидания, где не багаж хранится, а те, кто шёл с чужим человеком на выдуманное свидание. Каждый в своей ячейке не навсегда, счастье когда-то кого-то найдёт, может статься. Только никто не ищет попавших сюда, да и они никуда уже не стремятся.

Медовое

На медовых веках пчёлы снов. Есть у человека вечная любовь. Вот она, за прядкой, в глубине ушной, посадить на грядке – станет тишиной. Заблудиться можно у меня в саду, я любовь дорожкой за руку веду. За зрачком, на строчке, между первых слов набухают почки – это про любовь. Веки послипались, пчёлы улетят. Я совсем слепая. Я люблю тебя.

мёртвый

мёртвому до лампочки белые ли тапочки дорогой ли бархат гладкий ли атлас мёртвому до лампочки девочки и мальчики мёртвый дышит страхом на притихших нас он глядит сквозь веки он мечтал о снеге здравствуй мёртвый человек я тебя целую в снег

Минотавр

Рассмотрим всем известного Минотавра, что сам выстроил лабиринт, погрузился в сон, и тут Тесей ему пишет: Возможно, приеду завтра. Прилагает рисунок сына – тот рисует тираннозавра в виде робота. Минотавр оглушён. Нет, конечно, он не стопроцентный отшельник, ведёт переписки, на сайты выкладывает стихотворения, в Дзене есть блог незатейливого критского житья-бытья. За мороженым выходил в позапрошлый понедельник, повторяя: а кто, а кто, если не я? Он три года был в онлайн-психотерапии, но до сих пор его пугают приближающиеся корабли, влюблённые, что целуются на краю земли, и то, как Тесей пишет: Спокойной ночи, чудила, мы уже легли. Особенно это – «мы уже легли». Минотавру на роду писано одиночество, он с этим смирился, выстроил тихий быт, порой просыпается от того, что почти ничего не болит. Но реветь и стены крушить хочется, когда Тесей голосовыми с ним говорит. От входа доносится оклик Тесея: Ты тут? А мне Ариадна прикольную нитку смотала. Минотавр, путая клавиши отвечает: Да. Жду. Зажмуривается и открывает грудь для кинжала.

Птица моя

Ночи без соловья – душные, бесконечные. Люди рождаются певчими. Здравствуй, птица моя. Выкупи проездной. Может быть, на вокзале, где мы с тобой болтали, встретимся в выходной. Как бы и что ни петь, бодрствуют овечки. Станция бесконечность, сном меня обилеть. Скоро уеду я, выдав катрен последний. Ты не гляди вослед мне. Здравствуй, птица моя.

Рыбонька

Я гуляю с колесом, вышла за кефиром. Проплывает рыба сом тучная над миром. Пасть белёса у сома и хмельная рожа. Я тихонечко с ума двинулась, похоже. Нет, на ум я не вернусь, что там позабыла. Полечу, как рыба, пусть до сторонки милой. Зазвучу, как струнка, я, тонко и поддато. Хорошо, что у меня ни семьи, ни хаты. Ни хвоста, ни чешуи, ни стыда, ни чести. Стойте, рыбоньки мои, полетели вместе.

Табуретка

Снаружи у табуретки четыре ножки, внутри у табуретки четыре ручки, четыре тонкие хрупкие ручки с обкусанными ногтями. Ручки нужны, чтоб держать сердце, ручки нужны, чтоб держать душу, закрывать ладошками четыре глаза, когда не хочется видеть. Снаружи у табуретки чужие попы, снаружи встают ногами в тапках, ставят длинный-длинный ящик, внутри которого человек. Вот потому табуретка не смотрит, сжимает ручками мягкую душу, удерживает стучащее сердце и говорит «боже-боже-боже».

Твоё серебро

Жёсткое твоё серебро, гладкое твоё серебро. Холод от угасших костров пеплом засыпает нутро. Песню ли, не песню запеть, плетью ли ответить на плеть, смертью ли за смерть умереть, прятать ли пустое в подклеть? Полем ли, не полем лететь, светом неприметным гореть. Серебро дороже, чем медь, человек страшней, чем медведь. Не клади мне нож под ребро. Чёрное моё серебро льётся, словно ртуть, по груди. Не ходи ко мне, не ходи. Я с тобой беду сотворю, на костре остывшем сгорю. Белое твоё серебро, бедное твоё серебро.

шёпотом

если бы ты мох рукой по стволу пальцами кровь голоса в небеса нежности паника всё о тебе если бы ты зверь рана и боль взятое в пищу сжимает порез судорог проблески вера и вздор если бы ты вор вынеси пламенно хлебное вон из дверей ангел достигнутый шелковокожий внешник весны если бы ты весы водная взвесь перегонами совести наст палевой памяти отороченной венами нег если бы ты снег