Кристина Крюкова

Кристина Крюкова

Четвёртое измерение № 24 (588) от 21 августа 2022 года

Подборка: Прогулки с Вертумном

Держи

 

Мой опыт – тиран мой – хранилище, ларчик, капкан,

В нём собрано всё, чем Создатель питал меня прежде.

И я поневоле теперь продавец-шарлатан,

А ты безразличный ко мне покупатель надежды.

 

Смотри, открываю сокровища, словно гора

Искателям гибельный путь вглубь себя обнажает,

Там в адских силках меня держит нещадно Вчера,

И сердце трепещет моё, но уже не летает.

 

Ночами я вижу себя над холмами вдали,

Искусно сложённой из рисовой гладкой бумаги,

Где с неба призывно курлыкают мне журавли,

Где сливы китайские, осы, драконы и флаги.

 

И вот я лечу за потерянной стаей наверх,

Меня поднимают ветра, как фонарик, всё выше.

Я больше не рисовый змей, я – пылающий стерх,

И клич журавлиный всё чётче и явственней слышен.

 

Исчезнуть, укрыться в лазоревом небе, дразня

Осеннее солнце, и вот уже сброшены сети...

Но девочка в шёлковом платье держала меня,

Держала так крепко, как могут держать только дети.

 

Прогулки с Вертумном

 

Ты, Иосиф, профиль взявший от Флавия, вёл тогда витиеватые беседы

в Летнем саду с мраморным богом, который за доли секунды

перевоплощался в гигантов столетий, оставаясь непостижимым и крылатым.

А я, как пустотелая рыба-копилка, глотала монеты метафор,

рассыпаемые Тобой и Твоими щедрыми, темноволосыми собеседниками

из облаков, курсирующих наподобие круизных лайнеров.

Язык вашей дружной компании Ты называл «смесью

вечнозелёного шелеста с лепетом вечносиних волн». А как же иначе?

Ведь в противном случае облака бы обрушились на землю.

А я всё глотала и никак не могла наесться.

Вот такой прожорливой тварью я оказалась.

Но я заглатывала только то, что падало с неба:

дождь ли, снег, плетение лучей богоподобных звёзд.

Всё потому, что в моём мире была зима...

В Твоём мире тоже случались ледниковые периоды,

и тогда Ты, как кубики масла, плавил айсберги в тропиках,

а вьючных животных пустыни отправлял на полюс.

А я – всего лишь латимерия или змея,

которая ищет горячих камней, чтобы согреться или поджариться.

Зачем мне, рыбе, пытаться рассыпать божественную манну?

Разве предназначение рыбы – не плавать в воде,

и не вскармливать своей блестящей плотью Великих?

Зачем я пытаюсь мимикрировать в мастодонтов,

способных перемещаться между адом и раем,

жечь сердца глаголом, вдруг осознать себя богом или садовой глиной,

видеть то, что не дано увидеть другим и понимать,

что время боготворит язык?

Возможно, я должна радоваться лишь тому, что родилась в Твоём аквариуме

и вскармливаться от VY Большого пса...

А, может быть, прав был старик Дарвин,

и у меня есть возможность отрастить конечности,

выйти из воды сквозь огни тысячелетий и через миллионы перевоплощений,

и если не стать мастодонтом, то хотя бы кормить других рыб в своём аквариуме?

Ведь Ты, со своей кудрявой компанией, зажёг в сердцах и умах

простых земноводных веру в эволюцию.

Ты провёл меня сквозь эоны своих воплощений:

от катархея до конца времён, сквозь Метаморфозы Овидия,

и тайнописью открыл радость от журчания

струи, выходящей из пасти венецианского льва,

податливости бородатого от мха камня базилики,

зоркости душистых игл пиний, цепкости почерка Брунеллески

и научил меня замечать, замечать, замечать...

Купол Санта-Мария-дель-Фьоре, схваченный каррарским мрамором, словно

опустошённый до дна и перевёрнутый сосуд-мастос, по терракотовому панцирю

которого барабанит дождь, вот она – мембрана Вселенной,

пульсирующая от ударов Твоих астрономических единиц, порождающая нежность.

Я теперь вижу сквозь века, и понемногу мои плавники превращаются в крылья.

 

Элегия

 

Лепестки кудлатой чайной розы

Закружило бурное теченье.

Отсырев, обиженные позы

Приняли промокшие растенья.

В час вечерний полог увяданья

Пышный сад всё чаще укрывает.

Ветер-вертер взялся за гаданье,

Лепестки у мальвы обрывает.

Жар ушёл и небо разрыдалось,

Вот и я с ним плачу, как девчонка.

Как же лета мало мне осталось –

Донышко испитого бочонка.

Август, август, впереди разлука...

Удержу ль изменчивого змея?

Ты, впиваясь леской в мою руку,

Рвёшься ввысь, как крестница Галлея.

Улетишь, оставив сухоцветье

Пряного тимьяна и лаванды,

Расшивая виноградной плетью

Кружевную перголу веранды.

 

Фреска

 

Поэту одиночество – родня,

Но я приду и поселюсь напротив

Заветных окон, если ты не против,

В прощальных бликах гаснущего дня.

Мой жребий – ветром радужным кружить,

Как карусель винилового круга.

Почти забытая тобой подруга,

Что без тебя не научилась жить,

Дитя урбанистических долин,

Стрекозам меднокрылым в подражанье,

Летит к тебе под вечное жужжанье

Сквозь монотонный стрёкот мандолин.

Но если не придётся нам, бунтарь,

Изведать радость долгожданной встречи,

Тогда мои податливые плечи

Переродятся в огненный янтарь.

И новым островом явлюсь из недр

Под шёпот волн, в разломе океана,

И пустит корни сквозь меня лиана,

И ощетинится могучий кедр.

И вот тогда мы проскользнём с тобой,

Легко, как бриз и терпкий запах пиний:

В ушко иглы и перекрестье линий

Небесной вертикали голубой.

 

Неизбежность

 

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку

И. Бродский

 

Из всех творений, что с тобой связали некогда,

Я вспоминаю то, тревожное, застольное:

Мол, выходить из комнаты не просто некуда,

Мол, жизнь вовне вообще есть штука непристойная.

Слагал ты походя великие пророчества,

В оковах стен священных, в недрах запустения.

В углах буквальности немого одиночества

Ты обращал запечатлённые растения

В венки сонетов для несбывшейся Лукреции,

Рождённой гением влюблённого догматика.

Из коношской избы к артериям Венеции –

Итакой, Троей, Геллеспонтом, Адриатикой –

Твой травелог вели слепая воля фатума

И Марк, тебя встречавший вздыбленными шпилями –

Бессменный вертухай святого ультиматума,

С небес срисованного лодочными килями.

Где воды духом реющим тревожились

В фонтанах брызг над ржавою уключиной,

Пути твои, там пресекаясь, множились

От неизбежности до рокового случая.

Вслед за собой тебя влекло мерцание

Строки, глаголящей: «Спасенье неминуемо.

В Божественном нет места отрицанию».

И относительность опять недоказуема...

 

Предзимье

 

К архитравам примёрзли побеги аканта,

И подножье колонн заметает пурга,

Огрубевшим ладоням немого атланта

Рукавицы пошьют шелкопряды-снега.

Пусть хрустит под ногами позёмка в предзимье,

Льдинок колких случайным прохожим не жаль,

И присыпаны пудрой берёзы и пинии,

И укутался город в пушистую шаль.

А за градом престольным морозней и тише,

Вязким сумраком скрыт кружевной палисад,

Припорошены туи, оснежены крыши,

Вступишь в дом, тут же тянет вернуться назад,

Где в ажурном плетенье английская роза,

Заболтавшись, забыв о вечернем чепце,

Всё звенит, вопреки ноябрю и прогнозу,

Как румяная девочка в снежном дворце.

Что ей станет? Она ведь теперь королева!

Пусть на миг затянуло её колдовство.

Восхищённо взирают на юную деву

Орион и Персей, и само Божество

От восторга невольно слезу обронило:

– Ты прекрасна, дитя плодородной земли!

И склонились к малютке Каллисто и Ио,

И снега-чародеи её замели.

 

Сольвейг

 

Ты снова в сторону глядишь, и нет просвета,

Как будто ищешь у дверей ключа-ответа…

Что там, на дальних берегах, тебя пленило?

Неужто эта дочь вождя с верховьев Нила?

Тебе и воинство моё не по душе ли?

За мной – лесные существа и запах ели.

Я – мир у сущего в руках, я – ветвь оливы,

Я тот – горящий меж камней – осколок гривы,

Что Львом Норвежским был отброшен пред рассветом,

Движеньем пламенной главы, едва заметным.

Из мрака вырван птичий крик, а я смотрела,

Земля горела подо мной, и я горела.

Я стала воином даймё, или Колоссом,

И Слово сделалось моё многоголосым.

И были присные мои резвей гепарда,

И зорче сокола, и голосистей барда.

Я утверждала жизнь в ядре и вне пространства,

В том – постоянное моё непостоянство.

Секущий купол пополам – пришелец с Марса –

В прыжке охотничьем своём, с улыбкой барса,

Мне резал небо на куски лазурной глины

И прорастали из каменьев исполины,

Все мхи, что от начал времён, в коре секвойи

Уже тогда вещали о паденье Трои.

Мир проникал в меня, как дом, а я Началу

Свои ростки – твоих детей – препоручала.

Я научилась понимать язык растений

И, время обращая вспять, лишалась тени.

Круг замкнут, в нём теперь – ни одного секрета.

Чтоб не пришлось тебе, мой Пер, искать ответа…

 

Бесснежица

 

У ноября особые полотна:

Там вторит небо зеркалу пруда,

Из сумерек ныряет неохотно

В хмельной туман румяная звезда.

 

Колдунья-ночь сковала всё земное

Плющом из снов и многоликих лун,

И, перемирие храня у водопоя,

Пьют полубоги голубой улун.

 

Прозрачен лес в хрустальной колыбели,

Берёзы с непокрытой головой

От наготы как будто оробели

И прячутся за ельник вековой.

 

Что с ней не так? Ты, осень, захворала?

Ступай, мой друг, пришла пора зимы:

Рождественского, чистого хорала,

И ярмарочной, пёстрой кутерьмы.

 

Явись, студёный праздника предтеча,

Вели спуститься с гор твоим снегам,

Мне веру в сказку возвращает вечер,

Когда снежинки падают к ногам.

 

На смерть друга

 

Приходит час, когда формальности не в счёт,

И стрелок бег утратил безупречность.

Одно пространство искривлённое течёт,

Пульсируя от точки в бесконечность.

 

И ты растерянно стоишь совсем один,

Хотя вокруг всё буднично-живое,

И словно ищешь что-то позади гардин,

Листву герани спящей беспокоя.

 

И неожиданно меняешь «Вы» на «ты»,

Как будто ждал согласия у смерти...

И непосильной ношей кажутся цветы,

Когда число их чётное в букете.

 

И капли-слёзы выступают на ребре

Стакана ледяного с гладкой кожей,

И ты не веришь в этот день в календаре,

Твердишь себе: «Ошибка, быть не может...»

 

Старомодное

 

Поднявшись на крыло в объятьях ветра,

Вплетаясь в вихри суматошных птиц,

Смешайся в царстве огненных зарниц

С руладой соек, с колыбельной кедра.

 

И в песне той на языке журчащем

Поведай всем о сказочном зверье,

О горных кручах, о косматой чаще,

О воинстве в сосновой чешуе.

 

О том, как молчаливые долины

Маняще разговорчивы в ночи,

Лишь там метели обжигают спины

И повергают в хладный сон ключи.

 

Там на костлявых лапах в избах ветхих

Столетья обращаются в песок.

Дурманит горький дым еловых веток

И на берёзах закипает сок...

 

Пусть о заветном говорят: «Не ново,

Не в моде архаизмы прошлых лет», –

Но так же красит осень лист кленовый

В багряно-медный старомодный цвет.

 

На полную

 

Где-то за волнующимся морем,

Где курчавят лбы седые шхеры,

Истомились боги полугорем,

В трещинах, как в хордах полусферы,

Там царит Танатос острокрылый,

И под песни сладкие Киннаров

Тихо спят недюжинные силы,

Хоронясь от вражеских радаров.

Люди – полузвери, полуптицы –

Все смешались в чёрной полутени,

Поперёк разрезаны страницы,

Полумесяц замер в полулени.

Слышатся рыдания и вздохи,

На разрыв все жаждут антитезы.

Мы не отражения эпохи,

Мы – её ненужные протезы.

Выползайте из берлог, медведи!

Выходите, грозные титаны!

Отделите небеса от тверди,

Заигрались в смерть полутираны.

Стоит лишь очнуться от дурмана,

Полумрак растает с полуслова,

Полусон – удел полутиранов,

К нам же полный шаг вернётся снова.

 

Рождественское

 

Метель. В печи трещит полено.

Засеребрил крыльцо сочельник,

В садах сугробы по колено.

Январь на изумрудный ельник,

Хвоинки дабы не поблёкло,

Искристые накинул шали,

И расписал узорно стёкла

В ночи, пока ещё все спали.

Под утро звон стоял. Морозно.

И с башен рвались, точно птицы,

Колокола. Хвалили слёзно

Творца, младенца и девицу

Все прихожане. Пастырь бденно

Пел Славу трём, курил кадило

За дар Господень сокровенный,

Что днесь звезда в яслях явила.

И Мы звезду видали эту,

Да со времён младого рвенья,

Веками, следуя завету,

Несём дары и поклоненье.

 

Ковчег

 

...Вот тебе душистые дерева, срубленные в рощах Пелиона,

и немного древесины додонского дуба на корму

от самой Афины для неуязвимости.

Построй из них скафандр о четырёх плоскостях,

дабы укрыться от звуков трубящего мира.

Ты боишься настоящего и любой новизны.

Всё что тебе нужно, это Он – и бесконечность.

Ты ещё видим, ты ещё осязаем,

но твой непостижимый Страж Ланиакеи –

вне плоти, вне видимости – неподражаем.

И ты, в скафандре без укрытия и дна,

ступнями пока ещё чувствуешь тёплую землю,

питающую тебя горячими ключами,

но твой жаждущий познания разум

уже пронизывают летящие на сверхсветовых скоростях

невидимые ледяные частицы бессловесной материи.

Они несут в себе Его дыхание,

и сталкиваясь с твоей мозаичной смертной плотью,

оставляют яркие вспышки света,

преобразовывая тебя в неистовую и невидимую воронку.

Тишины,

ты хочешь вселенской тишины.

Именно поэтому ты не торопишься переделывать себя

во многофункциональный телескоп.

Ты способен уловить Его глас без радаров и радиоприёмников,

и, поверь, чуть слышный шёпот

открывается тебе во всех частотных диапазонах.

Где-то там, над облаками, летят синеволосые распутные дьяволицы.

Это кометы – сама замороженная жизнь.

Тебе знакомы и приятны их убаюкивающие колыбельные.

И светляки в ночи, будоражащие твои сны,

прекрасны в своём тихом горении.

Их тёплые исполинские глаза, однажды открывшись,

глядят на нас сквозь сотни миллионов лет.

Они рождаются и гибнут, как Титаны,

взрываясь, оставляя после себя лишь трёхдневную световую печать.

Это всё Он – кудесник, сотворивший небо, полное тайн.

Все вокруг твердят о Его громогласности и беспощадности,

но ты то знаешь, что Он состоит из тишины.

Он - скромность, ибо никому не явен и не ясен.

Его вылили из золота, слепили из глины,

очертили его контуры, смыли и вновь воссоздали,

наделили человеческими добродетелями и пороками.

И Он, ужаснувшись этим маниакальным фантазиям,

удалился в дальние чертоги,

сконструированные до начала мироздания

из непостижимых для смертных, искривлённых плоскостей,

где зябнет от нашей глупости, равнодушия,

тщеславия и нетерпимости друг к другу.

О, как долго ты искал Его в подлунном мире

и не нашёл.

Как часто, выходя к морю, звал его своим трубным пением,

но Он молчал.

И вот и ты, облёкшись в четыре плоскости своего скафандра,

погружаешься в великую тьму, чтобы превратиться в лёд

и вернуться в прошлое.

Твоё место там.

Ведь ты – всего лишь Его тусклое отражение,

а Он –твоя ярчайшая спасительная необходимость.

Тебе уже явлены неведомые пути,

по которым катится золотой шерстяной клубок.

Юные девы пряли нити этого юркого посланца

из шерсти золотого овна.

Привяжи свободный конец нити к скале Прометея,

чтобы найти дорогу назад,

и спеши вслед за сверкающим проводником.

И вот ты уже скользишь, как Арго, втягивая в себя всё на своём пути.

За бортом -273, и тебе хорошо, потому что ты знаешь,

что Он сам спустится к тебе навстречу

и примет в свою многомерную необъятную реальность.