Леонид
Поторак

* * *

В час шума синих душ у лампы И батарей, Язык мой, верный хитрый раб мой, Меня согрей. Ещё морочат слух машины, А из-под рук Уже стремится марш мышиный Согласных букв. Стоят в неярком ореоле Вдали дома, Заставленные антресоли, Тома, тома; Что назовёшь, то понапрасну Пройдёт, но так Мне ад рассказанный и ясный – Уже не враг. Мираж изменчивый экрана В стекле зажат, И стад небесных караваны За ним дрожат. Мерцают огненною кромкой Вослед луне, Как чей-то оттиск в жизни тонкой, Доступный мне.

* * *

1

А там и снег мой ангел там и снег Сойдёт на карамельный лак трамваев И затемно из дома выходя Мы зашуршим пакетами цветными А там ещё немного И к нам по телефонной купине Друзей перенесутся голоса

2

Подует ветер комната моя Повиснет точно маятник во мраке Ах любовь Воистину мы все твои дрова

* * *

…Но эти строки Я даже не тебе пишу, а другу (И мужу твоему), и, написав, Оставлю их навек в черновике, Я их сказал (в том цель моя и есть), Теперь они на полке проведут Чуть больше часа, в мир крича собою О славе нетускнеющей твоей, Потом они сойдут в мою ладонь, И вслед за тем – Для верности, во всех её значеньях, – Исчезнут.

* * *

тогда мой друг прошу заметить ковровый шумный кочевой короткий дождь идёт на свете не надо делать ничего холодным яблоком прокатит листвою мокрой прошуршит и всё и ничего не хватит а надо будет дальше жить и дальше жить и видеть вечер как той поры отсвет земной когда янтарь любимой речи над нами смежится с тобой пока бежит по нашим окнам благословенное тепло пошли на что-нибудь посмотрим пошли пока нас не смело

Ненаписанное

1

Давным-давно известно: Когда напишешь текст, Останется от бездны Лишь пара общих мест.

2

А вспомнится не горесть, – Платки да конфетти. Сквозь мой бессильный голос Ты, музыка, лети. О, скольких слов могила – Тара-рара-рара. Пусть всё, что с нами было, Размоет это мыло До самого ядра. Всё было очень ясно, Хотя не решено, И оттого прекрасно, И страшно оттого. И самым краем слуха Я слышал до утра, Как мне шептали в ухо: Тара-рара-рара. Могли смести как муху, Убить как комара, Но мне шептали в ухо: Тара-рара-рара.

Декабрист

Идёт вечерняя заря. Неярко дом горит, как сон в начале декабря, весь инеем покрыт. Смолк до весны в деревьях сок, не слышен голос птиц, а на окне моём росток пускает декабрист. Его сиреневая ветвь не клонится пока. Он тянется куда-то вверх: туда, где облака. И говорят ему огни, горящие вдали: он происходит из страны, где все как он росли. Они крутили бигуди, чинили свой наряд, глухой Сибири посреди растили декабрят, на ёлку шили кружева, встречались вдруг в метро. Но оглянись – и жизнь прошла. Моргни – и нет её. И ныне он весь день глядит, прищурившись, в пургу: там Поля Анненкова мчит на розвальнях в снегу. Выходит Пестель на паркет; вся в отсветах стена; нехорошо на шею свет ложится от окна. Иных уже окутал мрак, застыли, все под стать, и кто из них твой друг, кто враг – теперь не разобрать. И как в трепещущей Неве дробится строй оград, так отражения ветвей в шарах весь день стоят. Меж тем я грею на плите для кофе молока, и что мне эти, что мне те – всё как издалека. В окне соседей голоса и санные пути, за самолётом полоса закатная летит из-за деревьев на восток. День краткий вышел весь. И я не помню про росток, но он, конечно, здесь. Как бы движенье за плечом – кармин и бирюза. И шепчет он о том, о чём не шёпотом нельзя: «Вот-вот окончен будет год; огни по всем домам. Но чуда малого приход ещё обещан нам. В пустых глазах из-под любви останется душа; и кто-то встанет за дверьми, пакетами шурша. Трамвай воскликнет «динь-динь-динь», спеша к себе домой. И, может быть, в чужой груди родится голос мой. И, может быть, он скажет звук, гостя в губах чужих; и если не услышит друг, – хоть воздух задрожит. А большего не нужно мне; гляди – где я, где вы. Декабрь спустя немного дней не сносит головы. И выйдет счёт адвентным дням; снег выпадет опять; и что-то будет у меня, что вам не увидать». Вот так он шепчет в синеве смеркающихся штор. А рядом кактус на окне и вялый помидор. Виновник чьей-нибудь беды, поэт, чудак, трепло, – но мне налить ему воды отнюдь не западло. Быть может, утром голубым иного декабря однажды так же кем я был не спросят у меня. Расти, пришелец из краёв, которых больше нет. И гасит трубку Муравьёв, и Лунин гасит свет. Стихает троек звонкий бег; лучины не горят. И всё не более, чем снег в начале декабря. И всё сливается в одно, слипаются огни; мы вместе смотрим за окно в мерцающие дни. Вот-вот в глазах разгонит дым зажёгшийся фонарь. Проходит всё, но вслед за ним январь, январь, январь.

Поэма глубокой ночи

В кухне темно и туманно за окнами. Медленно сходит с меня немота. Вышел выпить воды, Спотыкаясь о вещи, вернулся, И вот Душа, как тать, выходит На скудный промысел ночной. Там крошку, тут минуту на лету, Как стрекозу, Обезьяньей лапой Поймает. Полночь листьями дрожит, Трамваи проплывают в лунных пятнах, Звенят во тьме чудесные устройства: «…и если нас не призовёт планида, …губя… Алло? Не видно Совсем тебя». Прошёл и канул дальше в жизнь свою. Жена сопит, и пёс мне в ногу дышит. (Стена уходит в бездну потолка, По шторам проезжает Случайный свет). Я не много пишу о них, главным образом потому, что считаю – Это они пишут Мной. И говорить о том, Что поэты – чего-то там проводники, – это такая чушь, Редкостная пошлость; В конце концов, Не позорьте ангелов. Это всё наше; наше. Так что я заявляю, и могу повторить, если вспомню: Эти стихи Написаны Моей женой И собакой, Пока они спали. Это касается вообще всего, И я прошу это учитывать. Пока меня день подъедает с краёв, Я почти не думаю, Что под вещами Таинственных жизней миры, Создания, невидимые глазу, От коих нет ни пользы, ни вреда; А нынче поглядишь на вещи целокупно: Как хороши они. По правде-то говоря, Лишь то я умею прекрасным назвать, Что мне бесполезно. Что, как возглас из жизни иной, Проносится мимо, Ко мне и всему, что бывает со мной, Едва применимо. Как те микробы в вечной суете И трепетный полёт мышей крылатых, И языки народов небольших, И камни из далёких экспедиций, В музее забывающие дом, Привыкшие к ладоням любопытным, И давних обитателей земли Бессмысленные спорные скелеты. …Очарован непричастным прошлым. Но вот я в прошлом больше, чем на треть. …Беги, беги, паркет воспоминанья. Студенческий оркестр на ладони, Где крошечные движутся фигуры, Где парят золотые Кровяные тельца, Где Повязаны книги Шерстяной бечевой, Где могли бы, могли бы – Не могли ничего. Где – любила, боролась, но – Весна уже вся, Там бездонная пропасть Неслучившегося. Самолёт. Подоконник в росе. Над городом россыпь Небесных голубых и белых Передвижных госпиталей. Шум радио: лакуны, пересвисты. Вот-вот промчится что-то из резины И табака, и краски жёлтой – Наверняка из детства. Сейчас такого Не делают. Так и поймёшь, что спишь. Оно мигнёт оранжевыми глазами И скроется, дымя, А ты стоишь, Нет, я стою На остановке Огромной, жаркой, пыльной, А может быть, и на мосту, Над поездами зелёными и голубыми, А может быть, перед холмом и лесом, Всё это не запомнится, Но ведь так Можно сказать о чём угодно. Ливень шумит. Будет день весёлый, воскресный. Время, замри или не замирай.