Людмила
Банцерова

Трава

Качайся, слабая трава!

Леонид Аронзон

Качайся, милая безвестная трава. Тебе ли мне не верить в эту зиму, тебя ли холода сверлят невыносимо?.. И речь твоя недавняя мертва. Качайся всей утробой ветреного дня: не распластать, не укачать меня навечно. В тебе так хлещет вся погрешность человечья. Не хорони, трава, не хорони меня… И жизнь твоя лишь от оконного огня дождливыми приливами во днях кочует. Господь все оговорки трепетные чует – всех отдышавших трав немая пятерня… Качайся, тра́вушка, не ускоряй судьбу пречистым глазом-светом отслоенья. Там за метелью все мои селенья, привязанные к сельскому столбу… Ориентируйся на этот зимний вдох, звучи последним обозлённым трепетаньем. А там, глядишь, придёт Господне покаянье, Господне потепление эпох… Раскачивайся, милая, по мере сил, не вынуждай меня клониться к тленью, когда б не год семнадцатый и Ленин мою траву безвестную косил, косил…

Тело твоё

Долго шептать, согреваться от райской лучины женщине давних времён, под конвоем грачей. Тело твоё молодое когда-то болело мужчиной, ярыми красками солнца и страхом ночей. Словно ничей, этот снег, остракизмом проверенный, входит во тьму, создавая собой полотно. Женщина давних времён растворится у берега – снегом уйдёт голосящим, метелью – не всё ли равно?.. Тело твоё молодое, о Боже, болело дождями, судными днями! Идёшь и волочишь свой крест. Только вот сердце кричит – прибивают гвоздями, где-то в безветренных кущах незлобных божеств. Так и плывёшь, и стоянье над небом своё проклинаешь. Улицы те, что вдали разбрелись и смеются в ответ. В доме твоём полынья, но ты всё-таки домохозяешь. Ветер под окнами – время присядет на твой табурет. Вбит перекрёсток судьбы в огневые проталины. Вот деревушка да холмик на бренной скользящей земле. Тихо в домах, засиделись Степановичи да Витальевны. Птицы лютуют в гнездовьях, отпущены – навеселе. Дом на окраине, пёс – всё когда-то ведь было же?.. Зрелое семя снегов прорастёт там, где вязнет сапог… Только и вспомнит родня о тебе – голубиное крылышко – милая схимница, хрупкая пташенька зимних дорог. Ветками мёрзлыми бейся в окно, может кто-то услышит. Плачь перед Богом, беззвучно живи в снегопад. Время уже навострило сегодня страдальные лыжи. Время уже заприметило твой немигающий взгляд…

* * *

Посвящается сестре Елене

Пока ты очереди ждёшь в прихожей Рая, я голос рву, оставшись на задворках дня. Гляди, соседская собака помирает и вся её четвероногая родня. Ты очереди ждёшь, а здесь трава пропела, калитка проскрипела в пять гвоздей. Петляет, вьётся снег пречисто-белый у старых заколоченных дверей. Ты словно на земле убила птицу, израненность её вогнав в себя, признав её келейное крыло – глазницу – приверженность к глухим степям. Пока ты в очереди где-то там с вокзала, с последнего небесного витка стоишь, как тень над миром, исчезая, как оттиск выходного башмака… Всегда жила по направленью неба, по нарастанью рек больших. Ты для меня, как для ростка́ прищепа, как подмастерья верный штрих…

* * *

Вот и придёт, успокоит, наверное, всех август, мой август – соколичье жало. Лето. Читаю. Бальзаковский мнится Гобсек. Вот потихоньку дорога моя и разжалась. Речка-оскомина смотрит в застывшей красе: гиблые тальники, спутанные у причала; красные, дикие вьются на дне караси, птицы степные – и это ведь только начало. Тихо придёт и накинет свои удила время тягучее, звенья скупых остановок. Двинешься к яблоне, словно смешной археолог, корни и ветви проверить – а ты умерла. И постоишь, и поплачешь, движенья продлив в листья опавших – в ореховом трепетном зёве. Пахнет печалью, старением – белый налив… Кто же тогда пред тобою до боли виновен?.. Вот и приблизится скука домашних огней, вырвется в таянье вечера – в тайну крушений – всех настоящих словесных моих оглашений. Высмотрю, Господи, смертное – стану ль живей?..

* * *

Боже, проскочило в сердце моё птица твоя простая и муравей, нежный взгляд косули. И если по сути, нашёл ведь меня суховей среди лунных твоих ветвей, библейских твоих кровей. Не поминай имя моё всуе. Тело моё не изводи. Прямо гляди! Так и напиши! Так и нарисую…

* * *

А я сегодня слышу, снег опять пошёл – и так неистово, неимоверно, гибло. Вот так, наверное, в раю бывает хорошо до сотворенья мира – нервного изгиба. Иду легко по саду. Брошенный теперь – за всю мою неверность и злословье. Я приоткрою тишину, открою дверь в назначенное кем-то мне зимовье… А снег идёт. Он кажется вовсю живым – таким иным, без причитаний и уловок. И только, может, мой надмерный мирный дым спасёт меня от скудных, мёртвых зарисовок. Шагнуть в просвет и встретиться живьём с продрогшею травой, которая под снегом. И тяготы не различать – окна проём – на этой частоте остаться человеком… Сейчас со мною только снег… Мой долгий день – штрихом в гравюре Дюрера теперь отмечен. И мнится, сне́жится прицеленной картечью пространство сельское застывших деревень… Здесь время холодов течёт, и мне не приподнять, не осознать доверчивость того, кто умер, кто, в предрассветном сотрясаясь трюме, уже не смог весны дождаться и понять…

* * *

И Бог помогал им предвидеть прохладу, дорожные хляби и стук молотка… Биение сердца скользило по саду в движеньях беспомощного мотылька. И Он утешал их в означенном лете – привиться пчелиной усмешкой с утра, пока ещё горестный свет не заметен, незыблем в древесном изгибе ребра… И падали листья, и скорбную щёку призывно, как семя, клевал воробей… И Бог приносил эти яблоки к сроку – притихших по миру великих скорбей. И вновь возвращался к стремительным птицам, к частицам сознанья природы скупой, к домам восковым – ледяным черепицам, взмолившись страдальческой, детской рукой… А был ли младенец в мерцающих ливнях, где старые лодки его берегли?.. Хватило бы силы, замешанной глины, каменьев прибрежных вдали…

Река

В этих грустных окраинах стихну в мучительном слове. Поживу. Я в начале полей, ожидающих смерч. Не рыбачу пока, но отцовская сеть наготове – только лодку в дорогу собрать и гомеровский меч. Я давно залегла в берегах водянистой прохлады, не подмочена снедь, лишь прострелена небом рука. Перелётные птицы поют у могильной ограды, вынимая из стремени память и нерв позвонка… Слышишь, реки звучат не во мне, а в библейских прихожих? Не дарована мне переливов речных кутерьма. Эх, река! Я давно на тебя безутешно похожа. Хочешь жизнь на «блошином» базаре отдам задарма? В этих стылых окраинах время забилось в скворечни, подытожилось в ливнях скрипучим ознобом двере́й. Бьётся быстрая речка во мне – мы теперь бесконечны, мы ещё остроносее будем пиратских твоих кораблей. Только всхлипы речные и слышу да поступь земную, да вдогонку дрожанье предместий, хорал тростника. Эту водную взвесь к рыбакам и моллюскам ревную, превращаясь в полоску не спящего в ночь маяка… Вот река сохранит мою боль, приумножив моленье. И, река, за поводья меня не тяни – я иду за тобой… Твои воды во мне. Всё подвержено столпотворенью: адреса берегов и мелькание рыб за спиной… Сяду в лодку твою, ни мытарств не приму, ни капризов. Глубочайшие речи твои признаю, высоту берегов. Вот и в путь собралась – всей рыбёшкой давно ли пронизан мой медлительный век, мой ускоренный час – крысолов?.. Вот и время пришло собирать этих рыб одичание. Постою у воды, у продрогшей земли на виду. Не забуду дыхание волн, их святое молчание, человечью, а может, речную свою маету…

* * *

Друг мой, вот выстроишь дом на просвет одинокий, камень на камень тяжёлый, клади на весы. Чёрные земли вонзятся в летящие строки. Нет, я не вижу лачуг, лишь гуденье осы. Стены возводишь – привычными стульями скрасишь. Где-то в пролёте окна недосказана мысль, в детство твоё убегает – погибла на трассе, вот где безмолвно таится пророческий смысл… Друг мой, вся бездна твоя – наскребла на полслова. Слёзы свои не вывешивай мокрым бельём. Вот возведёшь свой очаг – этим всем арестован. Дождь из стакана в стакан не спеша перельём. Ах, эти стены – огромные тихие идолы, всеми грехами набитые, всею молвой. Вот ведь и реки мальками прорежутся гиблыми, ты их в лавине белёсых туманов сокрой. Друг мой, вот выстроишь дом, а ведь камни, как души, чуют предместья – неровный заброшенный круг, сад навсегда опустевший во время удушья, талые воды предзимья неспешных округ. Горестно руки положишь свои на колени, точно эоловы арфы – врастут в позвонок. Слышится тихое эхо твоих появлений в доме, где льётся по каменным стенам вьюнок…

На старом велике

Когда ты яблоко сорвёшь в печали, впивайся в мякоть сочную, живи! С природой денно-ночно говори и помни: на земле тебя уже встречали. Гони навстречу им, провидчески гони! Вот птицы скорбным эхом отзвучали, последние перекликая дни, что плоть твою и сердце защищали. А ты лети, неугомонный, на педали жми, тебя все перелески и леса качали, как будто ангела лесного повстречали – он между небом бродит и людьми… А ты на старом велике гони в осенние незрячие огни: там поле вытоптано лошадьми да малыми пречистыми детьми, попробуй, отними…

* * *

Заглядываю, будто в стеклышко времени – в детской руке: встают картины прошлого и настоящего. Летит вневременной ветер, идёт по долинам памяти: к закрытым окошкам, к перекрытой калитке. Словно заглядываю в зашторенный рай отгоревшего городка, где улицы съедают всё моё время, нехитрый мой запал… У каждого – болью отзвонит и отохает окрестность. И каждая травинка будет нам жизнью – ведь Боженька так, наверное, хочет. Ведь жизнь на клочке бумаги не заканчивается. Ещё достанутся мне ветряные мельницы и мой огарок счастья … Ну что же я тебе такого сделала, что плачу, и постоянно вижу в снах огни Буэнос-Айреса, залатанные души горожан, таверны времени, полоску тени сгорбленных людей. Не этот ли день настал для оттепели, для созвездий врановых, здешних птиц, для окурка прошлого и для… Потечёт невидимая нить к словам твоим и мыслям. Я та плоть от плоти твоей – взаимосвязь энергий наших. Что скажешь мне, поделишься ли хлебом, встретишься мне на улицах, окликнешь ли меня?.. …Всю ночь напролёт читаю Хорхе Луиса Борхеса…

* * *

Всё меньше времени… Плащами нараспашку – спешат прохожие по мартовскому дню. Где тот святой, который мне отдаст рубашку последнюю свою – у сердца схороню. Куда ни обернись, повсюду тлеет зимами скупой пейзаж… Как на ладони призрачны мосты. И снятся дети мне святыми Серафимами, снующими в проулках, улочках пустых… Меня всё меньше стало – подытожилась, помножилась и разделилась на ветру. Кому-то жить да жить, да только прожилось словами смертными и Божьими во рту… Утрачиваю, милые, утрачиваю вечность. Иду… За нитки дёргают кому не лень, мою судьбу, мою земную покалеченность, продрогшую печаль и асимметрию колен… Гляди, всё меньше нас – углами схожими, сидящих по завалинкам. Не до весны… Здесь всё моё, здесь птицы растревожены – не примут столько ран весенних, полостных… Предстану ли в своём краю распутицей – подстрочником деревьев или тишиной. А там весна – по умолчанью сбудется, какой сегодня прокричать ей позывной…

* * *

Говори со мною, Боже, говори утомлённым голосом предзимья. Глянь, полощутся в тумане фонари, холодеют эти дни невыносимо… Говори со мной, заблудшим мотыльком в ветреном ненужном ожиданьи. Смерть, война – они придут потом, и рождение потом, и состраданье… Переулок мой исхоженный затих – по шагам меня, по лёгкости узнает. Говори со мной! И в днях мирских что прибудет, что доковыляет?.. Расплескалась где-то юность по дворам… Может, пригожусь в чужой окраине. Прирасту к деревьям тонким, облакам. Я давно твоею раной ранена… Говори со мною, Боже, говори лунным светом, днями окаянными. Песнь моя – дороги, пустыри, песнь моя – до дрожи покаянная… Говори со мной, не мешкай в ноябре, словно окнами небесными, субботними… Жизнь мою пока ещё не о́тняли. Вот и снег пошёл… тире, тире, тире…

* * *

Для мёртвого сна сплетает послание…

Чеслав Милош

…Не пиши про высокое небо, про землю в цветах. Я для мёртвого сна спеленаю пожёстче послание. Разошлю по земле, по зиме надоедливых птах. И сожмусь в перекрёстках теней и твоих прикасаний… Но пока я стою за деревьями крепкими, старыми, всё движенье моё – колыхание – ветер в ночи. Не скули, не грози, непогода, лихими пожарами – лучше нервную грудь ты себе подлечи. Подлечи! Не молчи, не протягивай хладные руки за ворот – мне под голову… Бейся истошно в просторах пути. Этот приторный сон – он давно в моих мыслях распорот, раскурочен, разбит, растасован по кронам в горсти… Выхожу под вселенским дождём, словно каюсь и верую! Возвращаюсь – опять под дождём – и опять – никого… Хоть изломана я, но иду по земле – в клетку серую. Облака – это смертные крылья – врастут и в тебя глубоко! Прикоснувшись к ночи, я приму твоё чёрное-синее, твой уверенный бег по следам, по моим адресам. Это дерево станет когда-нибудь мной, станет просто Васильевной! – Так сие передай легкокрылым своим небесам! Обхожу эти дальние комнаты, ветхие эти периметры: всё больней в непогоде, всё злей твой песок под ногой. Вот осталась одна – никого… Лишь пророчество в имени да щенок под отвесной стеной, мой дружок постовой…