Максим
Крайнов

* * *

Стоит только немного в белёсое небо подняться, как изменится всё – и деревья, и снег, и дома. Все детали уйдут, не успев меж собой подравняться, и померкнут все краски, но чуть отодвинется тьма. Продолжая подъём, всё теряешь из виду и даже ощущаешь как фон, только змейкой петляет река. И внезапно поймёшь, что залог постоянства пейзажа в том, что жизнь человечья, как летняя ночь, коротка. И начнёшь сознавать, что к тебе обращённые лица, то, чем с детства живешь или чем добываешь свой хлеб, лишь страница одна… да и впрочем, какая страница? – всего несколько строк в незаполненной книге судеб. А желанья твои, все предметы надежд и гаданий, всё, на что уповал или тайно молился в тиши, вовсе не подоплёка для нового круга страданий, а первичная глина для вылепки лучшей души. Стоит только на время в высокое небо подняться, как изменится всё – и душа, и природа сама. Чтоб остаться собой, в этом мире нельзя не меняться – воскресать умирая, особенно если зима.

* * *

За церковной оградой жасмин и шиповник цветут. Здесь садовник блажен, об обоих растеньях радея. Нет меж ними вражды. И отрадно подумать, что тут как для Господа нашего, нет ни эллина, ни иудея. На участке моём лишь шиповник вольготно растет, размножаясь по саду отнюдь не сухими плодами, но простым почкованьем десятков отростков-сирот. А жасмина росток созревает и крепнет годами. За церковной оградой сияет английский газон – результат каждодневных трудов механической бритвы. Прихожан проходящих беззвучно напутствует он проводить свою жизнь в непрестанной и честной молитве. Моей матери тётка в поклонах жила и в посте. Даже ангелы к ней иногда прилетали, как птицы. Её годы прошли в одиночестве и нищете – кроме музыки сфер, ничему не смогла научиться. За церковной оградой диковинный терем стоит, где виднелись могилы, давно потерявшие имя. Отпечатался в памяти их обездоленный вид – сам когда-то подростком прохаживал мимо. Хоронили всем миром. Стояли, сжимая в горсти желтоватый суглинок, старались не думать плохое, ибо должен усопший в блаженстве себя обрести, упокоенный здесь… Только нет в этой жизни покоя.

* * *

Притихшей природе оставьте частицы от собранных ягод, зерна и плодов. Почуяв поживу, все звери и птицы исполнят молитву, как песню без слов. Униженным людям отмерьте немного несбыточных денег, еды и газет. Простая душа, не заметив подлога, ответит теплом и помыслит вослед. Далёкому Богу пожертвуйте долю свободного времени, личной любви. Пройдёт лишь полгода, и вы поневоле Поймёте, о чем говорят воробьи. Порой выбираясь в пустынное поле, входя безбоязненно в сумрачный лес, вы сами себя подготовите к роли бессмертного зрителя вечных чудес.

* * *

В осенний день недалеко от Пресни по улице, доступной всем ветрам, шёл человек, в округе неизвестный, наверное, по будничным делам. Он двигался неровно, но упрямо, как всюду проникающая весть. И, обходя колдобины и ямы, всем существом присутствовал не здесь. Его фигура втягивала взгляды, вплетая в чувства горькую струю: одним судьбы напомнил перепады, а кто-то вспомнил матушку свою. Другие же от вспыхнувшего гнева в волнении сжимали кулаки… А он свернул по улице налево – к строению в излучине реки. Немногие о самом сокровенном задумались, глядя ему вослед… Кто это был? – твердят обыкновенно. А говорят ещё, что Бога нет.

* * *

Я в зал вошёл и сразу обмер, утратив дар сцепленья слов. На стенах зала был подобран Андрей Рублёв – один Рублёв. Размыты краски золотые, Он прозорлив и невредим. Его сподвижники святые склонили выи перед Ним. И воплощенная троичность – в трех ипостасях Божий лик – преобразует непривычность в метафорический язык. Воспринимается как данность – окрестный воздух сух и тих. Заветный ключ от мирозданья всегда находится при них. Всех линий плавные извивы – печать реальности иной, непостижимой, как мотивы судьбы на чаше расписной. И ты уходишь непрощённый, не осознав свой идеал, воспринимая мир лощёный как надоевший сериал.

* * *

Такой в природе звук проснулся – как будто мир пошёл на слом, – что старый ангел встрепенулся, взмахнув невидимым крылом. Отгрохотало, отгудело, куда-то ветром отнесло, ничем посевы не задело, не повредило ремесло. В согласье с тающей тревогой затихли лай и птичий гам, и люди начали от Бога переходить к своим делам. Но ангел, много повидавший и заслуживший седину, перелетел на крышу башни, чтоб глубже слышать тишину. Чтоб уловить чутьем неясным междоусобицы угар, как звери чувствуют опасность – землетрясения удар. Чтоб знать с дотошностью медбрата, кого в разгар грядущих бед из тьмы разрухи и разврата доставить следует на Свет.

* * *

Церковь стоит на вершине холма. Если точнее, не церковь сама: верх занимает хозяйственный двор – видимо, батюшка толст и хитёр. Здание церкви чуть ниже стоит, не заслоняя божественный вид, не заполняя пустой окоём, но открывая небесный объём. Нужно неспешно прошествовать к ней, чтобы приблизиться к миру теней. Медленно церковь кругом обойти, прочь отсекая мирские пути. Чудо не чудо, но что-то войдёт в душу, лишенную груза невзгод, и ненавязчиво, в третьем лице, напоминая о нашем Творце.

* * *

Над территорией станции Битца будто туман временами клубится – не разглядеть впопыхах. Но на перроне пустынно и мирно, только вдали подпирают градирни небо в сырых облаках. Вся территория станции Битца будто ехидной улыбкой кривится от поворотов дорог. Рельсовый путь и кольцо автобана пересеклись, словно два ятагана, на умозрительный срок. По территории станции Битца стольного града проходит граница и безразмерной страны, места в которой без выверта нету; если ж учесть и округлость планеты, – апофеоз кривизны. Это у них за изысканным видом строго следят аксиомы Евклида: стела, фасад или парк. А в Ярославле, Твери и Трубчевске всех окормляет один Лобачевский – значит, иначе никак. Будь ты хоть гений, второй Ломоносов, с помощью прямолинейных вопросов вряд ли добудешь ответ. Там он, где черпает арка упругость, – в центре парящего в ней полукруга – там, где материи нет.

* * *

Рождаясь на свет осторожно – розетка, побеги, бутон… Но как-то немного тревожно – а вдруг это будет не он? А дальше предвидеть несложно, как в строго отведенный срок и зная закон непреложный, является счастья глоток. И вот белизною творожной сияя, как будто влюблён, природной осанкой вельможной встречает цветущий пион. Едва, как в сосуде порожнем, остынет любви кипяток, несвежим слоёным пирожным предстанет померкший цветок. Когда же на подорожник сметёт лепестки циклон, неловко и чуть оплошно последний отдаст поклон.

* * *

Что нужно женщине, тоскующей на даче, и притерпевшейся к простому бытию, когда надеяться лишь можно на удачу, чтоб увидать любовь последнюю свою? Что делать женщине, бредущей по обочине и погрузившейся в родное забытьё, когда заметит, как сутулясь озабоченно, к ней приближается возлюбленный её? Что будет с женщиной, уставшей от смирения и бесполезности воскресных аллилуй, когда получит, как награду за терпение, его сухой и осторожный поцелуй? Что думать женщине о жизни оскуделой, почти сошедшей полностью на нет и подступающей к естественным пределам под мерный гул движения планет?

* * *

Бутылка толстая зелёного стекла… На свежем масле нам хозяйка испекла пирог по-гречески. И вспомнилось то время, когда питались мы из общего котла. Вслед вспоминаются ахейские дела – как город Трою изничтожили дотла… Чудесным образом, как бабочка, незримо из лютой мерзости страна произошла. Постойте, боги, вы же тонкие тела!.. Чем взгляд Аида Персефона привлекла? Навряд ли линией… Впечаталось же в темя, что мир нуждается в гармонии числа. – Открой мне, пифия, секреты ремесла… – Нюансам дела, как известно, несть числа. Святому городу, сиречь Ершалаиму, совсем недавно я забвенье предрекла. Легенды, мифы – подчистую, как метла, – всё христианская религия смела. А то, что выжило в сырых подвалах Рима, на волю случая Фортуна отдала. На фоне зелени, умыта и бела, над морем высится зубчатая скала. Посередине черноморского бассейна фантом Эллады нам природа создала. Планета вертится, как быстрая юла, и машет ветками печальная ветла. В безлюдном скверике средь слякоти осенней скучает статуя с обломками весла.

* * *

О, как измерить вес духовного начала, которое крепчало и знаком помечало – с замесом или без. Попробуй сгоряча увидеть флёр тончайший над ласточкой летящей и женщиной, сопящей у твоего плеча. Сравни духовный вес без всякой подоплёки у Пушкина и Блока, тех, кто ушел далёко во глубину небес. И как измерить мощь духовного потока, который без подвоха сминает всю эпоху и нечем ей помочь. Попробуй наугад проделать путь пророка – от отчего порога к учителям Востока и в Гефсиманский сад. Душа, пока ты здесь и не погасли звёзды, вдыхай, пока не поздно, божественную взвесь и погружайся весь…