Марина
Улыбышева

Перекличка

Храни моё Слово, славянская вязь. Я билась в тенётах твоих, словно язь. Покуда клевало страну вороньё. Пока шили дело на слово моё. Но рухнули царства, сдались рубежи. И правду мою утопили во лжи. Назойливой мухой в селенье слепцов она колотилась в сердца мертвецов. Прося подаянья, как голь и рваньё, на паперти слово стояло моё. И, дико куражась, вертясь чумово, прохожие хамы плевали в него. Твоё достояние шло с молотка. Но жизнь всё равно мне казалась сладка, пока твой наследник, весь в пятнах чернил, кириллицей Имя имён выводил. Я знала наверно, что вся не умру. И норы точила и грызла кору я с теми, кто свечкой горел на пиру, трамвайною вишенкой жил на юру. Покуда горчит и клокочет гортань, язык мой из праха и пепла восстань. Кипела сирень, повилика вилась. Царевич Димитрий был. Я родилась. Исчезнет бумага, сгниёт береста, и клёкот чужой преисполнит уста. Я Имя имён напишу на песке на рыбьем и птичьем своём языке.

Платье в горошек

Шила мне мать на машинке ножной платье в горошек. Я же кроила и в чане варила джинсы из корда. Жизнь моя – грошик, сухарик ржаной, крепкий орешек – строила мне то – воздушный дворец, то – козью морду. «Ма-му» и «ра-му» писала, и драму любви – под диктовку. Друг мой был дик, как за домом пустырь… и атеистом. Юные ленинцы строились в ряд, кричали речёвку. Я, как всегда, обреталась в хвосте: не выдалась ростом. Мать говорила, зубри бухучёт: дебет и кредит. Я же кораблик пускала в ручье, марала бумагу. Как на мой счёт злопыхали золовки: – Девочка бредит! Брежу и грежу! О, дайте мне срочно медаль за отвагу! Эту прекрасную, страшную сказку не любо – не слушай. Как было странно куда-то трястись в казённом вагоне. Панцирь сдирая, улиткой душа выползала наружу. Эй, в догонялки! Догонишь меня? Нет, не догонишь. Кубарем мчалось, носило обновки из ближней старьёвки, кашки-ромашки тащило домой, жучков подбирало детство моё, непосредство моё, любопытство моё. Не умирай, говорила я небу – не умирало. Мир мой кроил неумелый портной: криво и косо. Сальдо и бульдо пора подводить, брутто и нетто. Мать на погосте лежит. На фото – русые косы. Платье в горошек лежит в сундуке. Дважды надето.

* * *

Как пили вино, под вино пели песни свои, бокалы звенели, стаканчики дробно стучали… Она на него посмотрела глазами любви. И он на неё посмотрел, но – глазами печали. Как тёмен был взгляд, горек чай, ночь, как сажа, черна. Несладко пилось, зато пелось протяжно и сладко. И пела, звенела, гудела, дрожала струна. Как мёд на губах, тихо таяла ночь без остатка. И ночь просочилась меж пальцев и канула прочь. В прихожей друзья обнимались, прощались, кричали… И жизнь бесконечной казалась, как чёрная ночь. И можно, казалось, прожить без любви и печали.

* * *

Мальчик с княжеским именем умер седым стариком где-то в южном селенье, где жил он, конечно, у моря, и в тельняшке ходил, и по гальке ходил босиком. И, наверно, хлебнул полной чашей и счастья, и горя. Ах, как эта тельняшка сидела на теле литом! Ах, как в этом селенье глициньи цвели и левкои! Вот и всё, что могу я сказать вам о мальчике том… А быть может, придумать… Ведь можно придумать такое. Как он прыгал с причала и плыл в золотистую даль, как жемчужное море за плечи его обнимало... Старика я не знала. И мальчика помню едва ль. Его не было в жизни моей. А теперь вот не стало.

Ах, Франция!

Лене Витечкиной

Ах, Франция! Ах, Франция! Прелестная страна! Провинция, шампанция, где пьян ты без вина. Ах, мон ами, шерше ля фам! И в розанах лужок! В Парижцию, во Францию поехали, дружок! Ах, Немция! Ах, Немция! Цузамен хенде хох! Там выдох, как сентенция! Как аксиома – вдох! И в этой фатерляндии ты станешь сам собой. В Берлиндию, в Германдию поехали с тобой! А Греция! Припомнилось, как бел овечий сыр! Чудак один – Макропулос там создал эликсир. С тех пор живут – не старятся. Сиртаки пляшут – эй! Ах, к эллинам в Афинцию поехали скорей! Любовция! Романсия! Я знаю ту страну. Там каждый день – экспансия. Там каждый час – в плену. Да высока инфляция. Да дорог табачок. И я с тех пор, душа моя, Про ту страну – молчок.

В Атлантиде...

В Атлантиде – погибшей стране – снова лето. Куст сирени трепещет, дрожит нежно куст бересклета. Барбарисовый рай. Можно бегать босой по июню. Напевать беззаботно о том, что и я была девушкой юной. В Атлантиде – давно затонувшей стране – снова солнце. Снова слышно жужжание пчёл, хруст стрекоз, соловья перезвонцы. Снова лето. Симфония, ливень… И флейты дуэт и фагота… Но какая-то нота запала… какая-то малая нота. В Атлантиде – стране, погребённой на дне, где мальки золотые резвятся в волне. Там в моих волосах расцветает коралл он как сердце разбитое – ал.

* * *

Вперёд, вперёд. И нечего больше ждать! Жизнь движется, манит, грубая, без пасторали. Работать, мой страус, спешить, на педали жать. Догнать, перегнать всех тех, которые постарались. Догнать, перегнать, крутить, гнать и вертеть. Терпеть – это важно. Держать, и смотреть, и видеть. Жар-птицу схватить за хвост. За другими успеть. Любить и любить. Дышать, а не ненавидеть. Ах, как я лечу! Откидываясь. Наперевес. Под горку и в горку лечу и кручу педали. И крутятся вместе со мною река и лес. И манят-пугают близкие эти дали. Но здесь я как будто была. Здесь погас мой свет. Горел и погас: ни кровли ему, ни крова. Как будто по кругу мой мчится велосипед. И я догоняю прошлое снова, снова. Вот-вот я настигну свой вечно прощальный взгляд. И всё еще только будет и состоится. Догнать, перегнать, дышать, не смотреть назад. А только вперёд. За птицей моей, жар-птицей.

* * *

Господи, как же мне холодно и неуютно. Как неуютно, и мутно на сердце, и смутно. Дерево – дурень, река – недотыка и камень – дурак. Господи, как неуютно и холодно как. Господи, с чем мне собраться и как мне согреться? Как успокоить своё неспокойное сердце? Как из глубокой печали, из праха восстать? К белому молу, причалу, пределу пристать? Как же мы гордо живём и как ходим опасно. Как же страшны небеса твои, Господи, как же прекрасны в гроздьях свинцовых, в клубах облаковой резьбы, не приклонившие ухо на наши мольбы.

* * *

Живём мимо жизни, как пуля летит в «молоко». Я здесь, моя радость, а мысли мои далеко. Цветов медоварня и лёгкая птиц щебетня… А горько, что горе моё позабыло меня. Живи не тужи. Только туже вяжи поясок. В сыпучих часах утекает зыбучий песок. На запад летит моё сердце, душа – на восток. Всё тоньше судьбы узелок, тяжелей туесок. Как зримо-незримо, как мимо плывут облака, как мимо руки на лету застывает рука. Живём мимо жизни. Невечна-непрочна скудель. Зато умираем в десяточку, в яблочко, в цель.

* * *

О, как странно живём мы, мой друг, как нелепо и пыльно. Собираем сухие цветы и сухой чернобыльник, статуэтки, подставочки, фляжки, другие предметы… Ты всё знаешь, мой друг! Но ты знаешь, зачем нам всё это? Пыль витает, летает, порхает, незримая глазу, оседает на рамочках, рюмочках, розах и вазах, забивается в старые тряпки и серые складки… С добрым утром, мой друг! Ты в порядке? О да, я в порядке! О, я в полном порядке из плюша, и замши, и фетра! У меня всё в порядке до винтика, до миллиметра. Не тревожься, мой друг, и не спрашивай, где твой Басё. У меня всё по полочкам, всё по коробочкам, всё… Две медали, не помню за что, и шкатулка из риса, и нефритовый слоник – подарок известной актрисы... Пыль витает, порхает, летит, наплывает стеной на красивую мумию, бывшую некогда мной.

Сказка

Что-то в этой сказке не сложилось… Хоть и начиналось, будто сон! Конь скакал. И радуга стелилась под копыта. Полем ехал он – ехал принц. Свивался ветер в стружку. Искры сыпал кованый металл. Холмики, озёра и речушки как на крыльях он перелетал. Ехал принц. Уж было недалечко. В догонялки бегала луна. И тихонько таяло сердечко у принцессы, ждущей у окна. Заплетались хитро арабески на жаккарде палевых портьер… Ехал принц, леском и перелеском, рысью, и галопом, и в карьер. Пух взбивали. Пол вощили в зале. Мажордом заказывал обед. У окна весь день она стояла, и всю ночь, и год… и сотню лет. Только не сошёлся дебет-кредит. Мухами засижено окно. И – какой дорогой принц проедет стало той принцессе всё равно.

* * *

Старуха в болоньевой куртке, грызущая хлебную корку, мне кажется не человеком, а чем-то навроде кота, который, конечно же, мыслит, но как человек не страдает, живет наподобье растенья, не ведая слёз и стыда. Ну, что ей впадать в безысходность, иль думать о вечном спасенье? Она уж читать разучилась, сапог отличать от совка. Одна у ней мысль и забота – стащить незаметно бутылку, оставленную на скамейке подростком, попившим пивка. А ну-ка давай пошустрее кидай свои старые кости, ругайся и плюйся сквозь щели в зубах, на калошах скользя... Но только, карга ты такая, не взглядывай по-человечьи с тоскою в лицо мне. Иначе я жить расхочу. А – нельзя.

* * *

Троя взята. Карфаген разрушен. Древние греки не греют душу. Ключ не заводит. Тягач не тянет. Злачный сей мир калачом не манит. Больше не хочется брать без спроса. Не поднимается ряд вопросов. К лета концу, или просто – света, сами приходят на всё ответы. В виде раскрывшейся вдруг страницы. В плеске внезапно вспорхнувшей птицы. В звуке простой музыкальной фразы. В гордом изгибе античной вазы.

* * *

Я любовь свою, как джина, запихну опять в бутылку, и заткну бутылку пробкой, закатаю сургучом. Выйду на скалу крутую, размахнусь что будет силы и заброшу в сине море. Пусть лежит на дне морском. То ли пробка расшаталась… То ли треснула бутылка… Началась на море качка, разыгралась вдруг волна и разрушила три царства, тридевятых королевства. Свищет ветер. Ходят волны. И вода в них – солона.