Марк
Берколайко

 

 

 

 

Часть первая

 

(Тема из увертюры, которая затем повторяется в арии Валентина)

 

Е.С. (обращаясь к тени на заднике). Мишенька, мы же говорили с тобою, что действие романа начинается на Патриарших прудах двадцать восьмого апреля 1934 года, что именно в том году Вальпургиева ночь пришлась на полнолуние, а потому именно тогда бал у Воланда состоялся в Москве. Но теперь, Мишенька, 1967 год, и Вальпургиева ночь опять пришлась на полнолуние… И вот мистическое совпадение: в начале именно этого года твой роман вышел в свет!!! Я двадцать семь лет берегла рукопись, мы с нею срослись, и пусть тебя уже давно нет, но всё это время мы были втроём: ты, я и рукопись – наш с тобою ребёнок! А в марте вдруг поняла, что рукопись стала, наконец, книгой; что роман, наш ребёнок, шагнул из родительского дома сразу в огромную страну, да что там – в огромный мир! И что было мне делать, Мишенька, став такой одинокой?! – и я кинулась… но не к гадалкам, а к астрономам! И они подтвердили: да, впервые с тридцать четвёртого года ночь с тридцатого апреля на первое мая опять придётся на полнолуние! А значит, поняла я, Вальпургиев бал у Воланда опять состоится в «нехорошей квартире» на Садовой!.. Мишенька, ты умирал так тяжело, диктовал мне в полубреду вставки, я записывала лихорадочно – и не успела спросить самое важное: неужели после того, как мастер и Маргарита пошли по рассветной дороге в дарованный им Покой; после того, как сам Иешуа с прощённым Пилатом пошли по лунной дороге куда-то в Свет, а Воланд и его свита кинулись в бездну инобытия… неужели после этого – ничего?! Ты разбросал в тексте столько загадок, задал такие великие вопросы – и невозможно смириться с тем, что каждый персонаж пошёл своею дорогой, скрылся из глаз – и на этом всё! Невозможно, Мишенька!

 

 

(Финал увертюры)

 

Е.С. И вот, спасаясь от вдруг свалившегося на меня одиночества, я… ты только не сердись!.. я сама принялась придумывать: что же могло быть дальше?!

В романе твоём... немножко нашем: «На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьёвы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, тёмно-фиолетовый рыцарь…». Маргарита ещё спросила у Воланда, откуда взялся этот мистический облик у болтуна Коровьева? – и получила такой ответ: «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счёты. Он свой счёт оплатил и закрыл!»…

Закрыл, Мишенька, и что? Стал свободен? Исчез из свиты Воланда?

 

Голос Воланда (строго). Ну что, Рыцарь, ты раскаялся в том своём каламбуре?

Коровьев (дерзко). А в чём именно мне назначено каяться?! Я всего лишь сказал, что Свет и Тьма, согласно какому-то высшему замыслу, всегда рядом – и именно поэтому люди живут как нельзя лучше: кое-кто – лучше, остальные – как нельзя! И разве прошедшие пятьсот лет не доказали, что я был прав?!

Голос Воланда (после короткого смешка). Не стану скрывать: мне эта шутка понравилась уже тогда, однако она ведь – не для всеобщего осмысления! Вот потому-то целых пятьсот лет ты – при мне неотлучно. И я позаботился о том, чтобы болтать о Свете и Тьме, о Добре и Зле тебе было некогда!.. Но теперь об этом болтают все кому не лень – так что ты свободен. Но, как мне видится, покидать нашу весёлую компанию тебе вовсе не хочется?

Коровьев. Разумеется, не хочется, мессир, ведь я стал не просто болтуном! Я стал пустобрёхом, а таким – самое место при высшей власти! Кроме того, я упорствую в своих заблуждениях и утверждаю: мой каламбур – на все времена! Но не для всех ушей – согласен! А потому впаяйте-ка мне ещё пятьсот лет, чтобы мне не век, а тысячелетие – воли не видать!

 

(Вновь звучит финал увертюры)

 

 

Е.С. Меня, Мишенька, теперь часто спрашивают: «Маргарита – это вы?». А я отвечаю, что ради служения великому писателю и его великому роману согласилась бы кружить над Москвой сутками – на метле! нагой! И потому, когда в марте сорокового года муж, умирая, просил: «Елена, Маргарита, спасите роман... сделайте так, чтобы рукопись не сгорела…» – то я пообещала! За себя и за неё… (После паузы, обращаясь к Тени на заднике) Вот, Мишенька, ещё твоё:

 

Голос Воланда. «О, трижды романтический мастер, Неужто вы не хотите днём гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах?.. Туда, туда. Там ждёт уже вас дом и старый слуга»…

 

Маргарита. Мы вскоре привыкли к временам года, длящимся всего один месяц и сменяющим друг друга так быстро, что не успеваешь как следует полюбоваться ни летними пейзажами, ни зимней белизной; ни пробуждением природы, ни её увяданием. И к тому привыкли, что за земной год вишни цветут трижды – но это такое цветение, что мы ещё и сетуем: «Ну, почему же не четырежды»! Кстати, старый слуга, о котором говорил Воланд, нам с мастером не прислуживает, зато красоте нашего вишнёвого сада служит самозабвенно.

Да мы и не нуждались ни в чьём служении, нас воистину нежили высшие силы: еда, возникающая ниоткуда, – вкусна; чистота, кем-то поддерживаемая, – безупречна, одежда, сама собою заполняющая шкафы, – изыскана, косметика и парфюм на моём туалетном столике не переводились…

(Обращаясь к тени на заднике.) Вот только под пером твоим не возникало ни одной хорошей страницы…

И ты повторял печально, что роман опять сыграл с тобою злую шутку, став не только первым, но и единственным. А однажды сказал совсем уж страшное: будто дарованная нам вечность похожа на гнетущую ночную тишину той психиатрической лечебницы, куда тебя когда-то запрятали…

Я утешала тебя, как могла… говорила, что нынешняя скука всё лучше прошлых несчастий!.. И думала, что тебя излечит от хандры лишь что-то такое, чего ты никогда не испытывал. И я не испытывала тоже…

 

Е.С. А вот что ты написал о чёрном коте, я ведь, Мишенька за двадцать семь лет выучила роман наизусть: «Ночь оторвала пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла её клочья по болотам…».

 

Бегемот. Её настойчивые приглашения не оставляли сомнений, что нас ждет нечто шокирующее. И точно, Маргарита сказала:

Маргарита. Мы мечтаем о ребёнке. Но опасаемся, что здесь, где нет ни развития, ни старения, он так и останется вечным младенцем.

Бегемот. Помилуйте, королева! Зачем вам ребёнок?! Вы и ваш драгоценный мастер будете пребывать в Покое вечно, так зачем вам продолжение ваше? Кстати, королева, одиннадцать из тридцати земных своих лет вы прожили, помнится мне, в благополучном браке – однако о материнстве не задумывались. Что же заставило вас задуматься сейчас, когда вы, по земным меркам, порядочно состарились?! Неужели это из-за безопасного, сытого существования?.. Конечно, вы выглядите и всегда будете выглядеть тридцатилетней, но ваши ежемесячные женские недомогания – это фикция, это наше вам напоминание о земном календаре. Однако здесь-то нет календаря, здесь – райское, бесконечное блаженство! Вам этого мало?! Вам и здесь надо, простите за выражение, терпеть не могу это слово – помечтать?! Да еще и о ребёнке?! Что ж, дабы прекратить этот абсурд, никакие эманации вашего организма долее не будут напоминать вам о деторождении.

Маргарита (вцепившись в его ухо, уволакивает прочь). Это ведь то самое ухо, которое я приласкала ещё на балу?! Так я сейчас его доласкаю, будь уверен! (Пинком отправляет его вон, кричит вслед.) И порог этого дома ты больше никогда не переступишь! (Поворачивается к Коровьеву.) Теперь разберёмся с вами, так называемый Рыцарь!

Коровьев (властно). Маргарита Николаевна! Мастер! Узнав о даровании вам Покоя, вы так обрадовались, что о сути дара, боюсь, не задумались. По просьбе Иешуа мы, мессир Воланд и его сотрудники, избавили вас от болезней и старости, от забот о еде и тепле, то есть добросовестно создали то, что на Земле считалось бы раем. Но рай – это символ безмятежности, но не символ счастья, и великий писатель может быть счастлив только оттого, что создал очередной великий роман. И только он, такой роман – его настоящий, выстраданный ребёнок, и никаких других детей в этом райском Покое у писателя и его музы быть не может!

Маргарита. Вы отвратительны в вашем упоении своей правотой, своим всемогуществом! Иешуа решил, будто мы достойны Покоя, Воланд с ним согласился, киллер Азазелло убил нас, и вот мы здесь – бессмертные, но не живущие. Вы даровали нам бесконечно комфортное настоящее, но лишили даже намека на будущее… Я не знаю, что для вас – Добро, а что – Зло, однако знаю точно: все вы, включая этого пошлого кота-шута, включая Воланда и даже Иешуа, совершили над нами мерзкую казнь!

 

 

 

Часть вторая

 

Е.С. (тени на заднике). Мишенька, первая часть романа вышла в прошлогоднем декабрьском номере журнала «Москва». Покромсала её цензура нещадно, Симонов предисловие написал, такое замысловатое, что партийное начальство даже не поняло, что произошло! Зато читатели поняли, что это глоток неслыханной свободы, и поскольку вторая часть была обещана в январском номере этого года, то подписка на журнал выросла в двадцать раз!.. Мишенька, Фаня Раневская сумела в 41-м увезти в эвакуацию меня, а я увезла рукопись, не желая с ней расставаться… Ведь после твоей смерти энкавэдэшники её забрали, и я в разлуке с нею чуть не умерла. Но перед самой войной вернули – и я воскресла!.. Так что первым читателем романа наверняка был Сталин!.. А в Ташкенте я все правки, которые ты перед смертью мне надиктовывал, внесла в текст и рискнула – дала рукопись Фанечке и Анне Ахматовой, они вместе жили… и следующими после вождя читателями стали две великие женщины – и они в один голос сказали: «Гениально!». Жаль, Сталин не успел это сказать, но он, наверное, поверил, что такие рукописи не горят, и поступил, как Воланд, – вернул её мне в полной сохранности!.. В Ташкенте мы с Фаиной и Анной устроили несколько читок, и слушатели говорили в один голос: «Это гениально!» А после смерти Сталина то же самое говорили Рихтер, Шостакович, Уланова, Роман Кармен, Катаев, Эренбург – и мы все, вместе с Симоновым, добились того, что роман напечатали!

 

Маргарита (обращаясь к Тени на заднике). Ты сумел убедить меня, что необходимо занять наши дни чем-то изнуряющим, что правы психиатры: от уныния спасает только физический труд!

И наше бессмертие стало другим!

Ты напросился садовнику в ученики и под его руководством научился вскапывать, обрезать, прививать, высаживать смородину, черёмуху, рябину, яблони – пусть в нашем «раю» будет много яблок! – и после дня, прожитого в постоянных мускульных усилиях, с трудом добирался до постели.

А я взялась за домашнее хозяйство!

Теперь из ниоткуда возникали только продукты, я же хлопотала у плиты.

Теперь появлялись в дивном разнообразии швабры, веники, тряпки, пылесосы, стиральные машины, очищающие жидкости – а я трудолюбиво пускаю всё это в дело.

Теперь я солю, мариную, варю варенье, делаю наливки и настойки; теперь, согласно извечному крестьянскому календарю, месяцем отдыха трижды в год становится зимний – но и тогда уныние нахлынуть не успевает, ибо всё время заполняет чтение!.. А ещё меня всё больше стал занимать вопрос: почему мы, в отличие от Пилата, не заслужили Свет?

Задала его тебе, а ты ответил, что тоже не понимаешь, почему Иешуа решил именно так…

 

(Музыка: начальные такты вальса из «Вальпургиевой ночи».)

 

 

Е.С. Мишенька, тогда, в 34-м, Коровьев говорил Маргарите: «Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом трёх королей. Установилась традиция… хозяйка бала должна непременно носить имя Маргарита, во-первых, а во-вторых, она должна быть местной уроженкой…» И я, Мишенька, нафантазировала, что он же – и совсем недавно… скажем, вчера… сказал ей…

 

(Продолжается тот же вальс.)

 

Коровьев. Маргарита Николаевна, мы предлагаем вам ещё раз быть королевой бала весеннего полнолуния, который в этом году мессир намеревается снова дать в Москве.

Маргарита (жалобно). Мне, по земным меркам, далеко за шестьдесят. Неужели в теперешней Москве нет ни одной Маргариты, более чем я соответствующей нынешним стандартам красоты?

Коровьев. А плевать нам, королева, на эти стандарты! В мир, знаете ли, прокралась сексуальная революция, женская нагота стала обыденностью, а потому все наши гостьи будут в маленьких черных платьях от Шанель. Но вы и только вы будете в вечернем туалете, достойном королевы. Только на вас будут сверкать и переливаться драгоценности! А мётлы, летающие авто, барражирующие боровы и прочие приметы старины – исключены! Вместо них – первый класс комфортных авиалайнеров и роскошные Роллс-Ройсы!

Маргарита. Но взгляните на мои руки! Они огрубели от хлопот по дому…

Коровьев. Ничуть, алмазная донна, ничуть не огрубели. Ваши руки по-прежнему прекрасны! К тому же в оставшееся до бала время о них позаботится мэтр Рене – помните о таком парфюмере и изготовителе ядов при Екатерине Медичи? Это ведь его кремом вы и ваша домработница Наташа упивались перед Вальпургиевой ночью 1934 года… И прислушайтесь к моему мнению, донна: не стоит вам отказываться от приглашения Воланда!

Маргарита. И мастер неожиданно для меня подтвердил, что да, не стоит; что последствия второго бала будут для нас не менее спасительны, нежели первого… Тем не менее, в той же самой «нехорошей квартире» на Садовой я оказалась, будучи в дурном настроении… впрочем, оно улучшилось, когда ко мне подошёл…

Бегемот. Сожалею, королева, что, увлечённый игрой в наглого котяру, позволил себе при последнем посещении вашего с мастером Покоя вопиющие бестактности. Извините! Но уместно, однако, познакомиться заново: мессир в восторге от мультфильмов, и тамошние нарисованные или вылепленные коты кажутся ему куда забавнее меня прежнего – и вот я уже не шут мессира, а его референт в исконном человеческом облике!

Маргарита. И засмеялся весело и искренне… в такой смех влюбляются без памяти! Но спасибо разнице в возрасте между ним и мною, она поможет мне не потерять голову… ведь он старше меня на самую настоящую вечность!.. В общем, хорошо, что сердце моё навсегда занято мастером!

 

Е.С. О, я уверена, Мишенька: когда-нибудь по твоему роману будут ставить спектакли и снимать фильмы – и бал у Воланда будет там чуть ли не кульминацией!

 

 

(Музыка: финал «Вальпургиевой ночи», fortissimo.)

 

Воланд. Ну что, королева Марго, как вам в этот раз наш бал?

Маргарита. Призна́юсь, мессир, вечернее платье устраивало меня гораздо больше, чем прежняя нагота, и оркестр звучал лучше прежнего, но…

Воланд. Но в 34-м вы мечтали, чтобы ваш любимый к вам вернулся, а в этот раз вам было безумно скучно. Я угадал?

Маргарита. Да, мессир, но мне было скучно потому, что в злодеях прошлых времен, приглашённых на тот бал, чувствовался какой-то омерзительный, но талант. А новые ваши гости, те, что творили Зло в сравнительно недавние годы, творили Зло чудовищное, планетарных масштабов, сами так серы, так тусклы, что… Ваш референт, указав мне на Эйхмана, организовавшего уничтожение миллионов евреев, рассказал, что некая Ханна Арендт, философ, чудом уцелевшая во время Холокоста, написала о процессе над этим оберштурмбаннфюрером книгу. Её название звучит, как приговор: «Банальность зла». Но не вам ли, мессир, простите за дерзость, этот приговор?! Не вы ли стали банальны? Не ваша ли и вашей свиты деградация сделала мировое Зло таким повсеместным, но банальным и скучным?!

Воланд (усмехнувшись). Сильно сказано! Но продолжайте, продолжайте…

Маргарита. Банальность людская раздражала вас, мессир, и раньше – не случайно же вы появились на балу 34 года в несвежей ночной рубахе… Однако теперь, мессир, вас, наверное, еще сильнее угнетает то, что всё больше ничтожеств, впавших в манию величия, терзают мир своими бредовыми замыслами! Разве не так? Но тогда почему ни вы, мессир, ни Иешуа, ваш вечный оппонент, не препятствуете этому? Не способны? Или не хотите?! Предпочитаете наблюдать?

Е.С. (тени на заднике). Мишенька, ведь она же не напрасно так расхрабрилась, наша девочка? Ведь те же вопросы мучали тебя, разве нет?

Воланд. Сказанное – настолько важно, что нельзя сделать вид, будто ничего особенного сказано не было. Марго, вы безгранично терпеливы, коль скоро вынесли прикосновения к руке своей усов Иосифа Сталина и усиков Адольфа Гитлера; вы ещё более выросли в моих глазах и заслуживаете самой высокой награды – узнать то, что не знает никто. Начни, Рыцарь.

Коровьев. Алмазная моя донна, мессир – не воплощение соблазна и ложных целей! Но и не спаситель! Вы верно сказали, мы лишь наблюдаем и фиксируем… тем самым, можно сказать, изучаем – как проявляется в истории человечества та причудливая смесь Добра и Зла, эгоизма и альтруизма, корыстолюбия и щедрости, что переполняет каждого отдельного человека. Для кого и для чего это нужно изучать? – о, буду откровенен, мы, свита мессира, не уверены в том, что это знает он сам. Наблюдая за человечеством, мы часто негодуем, это нестерпимо: фиксировать раз за разом, что всё даровитое и высокое затаптывается посредственностями, И когда узнаешь в очередной раз, что коллекционерами и аукционистами Пикассо ценится выше Модильяни и Шагала, что Уорхолл дороже Ван Гога, а Врубель в топ-список даже не попадает; что идиотская «Песня о Ленине» некоего Туликова звучит чаще шедевров Прокофьева, Шостаковича и Свиридова, то думаешь: «Спасенья нет»... И всё же, алмазная донна, и всё же: неожиданно, вдруг – то здесь, то там; то неизвестно откуда, то неведомо зачем – появляется что-то выдающееся: роман, полотно, симфония, джазовая композиция… и тогда мелькает мысль: «А может быть, не все ещё потеряно?!

Бегемот. И вся наша, всех нас, надежда – только на эти «вдруг» и «ниоткуда», королева, только на них! Судите сами: во времена императриц Елизаветы и Екатерины никто и помыслить не мог, что обе они – вместе с их любовниками, придворными, канцлерами, министрами, тайными канцеляриями и палачами – всего лишь пыль истории. А вершина на все времена – это работавший тогда в Петербурге величайший математик Леонард Эйлер! Королева, да за один только последний век гении Земли прошли по пути познания мира невообразимо далеко – а что ещё будет!.. Если вообще что-нибудь будет…

 

 

 

 

Часть третья

 

(Вновь presto из финала «Вальпургиевой ночи».)

 

Воланд. Вы сказали, Марго, что бал поскучнел и потускнел. Что ж, как ни парадоксально, в этом есть и что-то хорошее, какой-то проблеск веры в то, что банальными становятся не только преступники, но и преступления, а потому все они, тусклые и скучные, вдруг станут ещё и ненужными. И пусть хоть так окажется прав бродячий философ Иешуа Га-Ноцри, утверждавший, что злых людей нет. Ибо я подожду ещё лет сто-двести – но если Иешуа и тогда окажется не прав, произнесу очень тихо: «Всё безнадежно…». И не грянет гром, не будет взрывов бомб, никто не успеет вскрикнуть от страха или боли – но всего лишь на мгновение нарушится связность пространства-времени, разверзнется бездна, называемая «Ничто» – и человечества не станет! Потом края бездны сомкнутся – и от нескольких десятков тысяч лет истории человека разумного останутся лишь немногие шедевры Разума – очень немного бесценных частиц информационного океана Вселенной. Что ж, Атлантиде повезло ещё меньше, от нее даже такой малости не осталось… Ничего не осталось, кроме легенды...

Маргарита (кричит). Неужели вы сделаете это?!

Е.С. (кричит). Нет, вы не сделаете это, ведь вы – всего-навсего придуманный моим мужем персонаж!

Воланд. Не придуманный, а угаданный!

Е.С. Но он «не угадал», что именно вам дано право произнести страшное: «Всё безнадежно»…

Воланд. О нет, он всё угадал, но даже вам не решился об этом сказать! А вы словно бы услышали это им не сказанное… а услышав, испугались – и запрятали в глубины подсознания. И лишь сейчас почему-то решились…

Е.С. (тени мужа, беспомощно). Мишенька, ведь это же не так?.. Ты молчишь, Мишенька?

Маргарита. Но, кроме вас, есть Иешуа! Он вам не позволит произнести эти слова! Он не позволит – и вы подчинитесь! Как подчинились тогда, когда Иешуа решал нашу с мастером судьбу!

 

 

(Музыка: вальс из «Вальпургиевой ночи».)

 

Воланд (очень грустно). Иешуа… Не позволит… (После тягостной паузы.) Знали бы вы, как мучительно мне не хочется произносить эти слова. Если б вы знали, как уже однажды я близок был к тому, чтобы произнести их… но вдруг – четырнадцатого числа весеннего месяца нисана, в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого, конвоиры привели на допрос к прокуратору Иудеи всаднику Понтию Пилату жестоко избитого Га-Ноцри. И прозвучало тогда от прокуратора язвительное: «А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?». И ответил ему Иешуа тихо и просто: «Всех. Злых людей нет на свете».

И услышав это, я вдруг понял, что оборванец, бродячий философ – и есть воплощение абсолютного, беспримесного Добра. И подумал, а если дать человечеству шанс услышать о нём или прочитать – может быть, оно прозреет?!! Может быть, поймет, что если Добро, такое простое и убедительное, – ЕСТЬ, то в ненасытной жадности, в стремлении властвовать, унижать и убивать; в амбициях и фобиях кесарей, царей, императоров, лидеров вождей, – во всем этом ничего, кроме безумия, НЕТ!!! НЕТ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!!! Оно поймет это, наконец, – и мне никогда больше не захочется произнести: «Всё безнадежно!» …

О, Иешуа свидетель, я дал человечеству на такое понимание много времени, очень много времени, слишком много времени!.. Разве не так?! – ответь ты, великий и безымянный автор, написавший «Книгу Иова»! Разве это не так?! – ответьте вы, великий Гёте, шестьдесят лет писавший трагедию «Фауст»! Разве отпущенного времени недостаточно?! – ответьте вы, великий Булгаков, двенадцать лет писавший свой роман!

Маргарита. Тогда кто же вы, мессир, если вам дана возможность перерезать волосок, на котором человечество подвешено над бездной?! Неужели же это вы – и подвесили?! Неужели, вы – это Он, чье имя я не решаюсь назвать?!!

Воланд. Нет-нет, не называйте, не святотатствуйте! Я – не Он! Я сам не знаю – кто или что я! (Неожиданно рассмеявшись.) Знаете, самые дерзкие люди на Земле – это космологи, физики и математики. И некоторые из них придерживаются гипотезы, будто Творец всего сущего, вернее, всех сущих, – это одна и та же фундаментальная система сильно нелинейных уравнений, а все возникающие Вселенные есть воплощение свойств её решений. Может быть, я – всего лишь одно из таких свойств? Тогда не исключено, что в других Вселенных есть «другие Воланды». Значит, в них есть и «другие Иешуа», и «другие Пилаты»… Но тогда меня мучает вот что: неужели и «другие человечества» так же, как и это, ничего, в сущности, не поняли в диалоге Иешуа и Пилата – и творят то же самое Зло?! Неужели всё так же – во всех Вселенных?!

 

Коровьев. Мессир, скоро рассветёт окончательно, нам пора!

Маргарита. Мессир, пожалуйста, подождите ещё чуть-чуть! Скажите, почему нам, мастеру и мне, Иешуа даровал Покой, в котором нет ничего, кроме комфорта, а Пилату – Свет, в котором есть обретение Истины? Почему, мессир? Мы с мастером не можем понять – и это мучает нас.

Коровьев. Да, мессир, я тоже не могу – и тоже мучаюсь.

Бегемот. А я уже и не пытаюсь понять. Раньше, будучи шутом, я списывал это на то, что не читаю умных книг – ведь штатному дураку читать вообще не положено! Но совершив, благодаря мультфильмам, карьерное восхождение в консультанты, успел прочитать всё умное, что есть во всех библиотеках мира, но, видимо, так и не поумнел. И до сих пор не понимаю, почему мастеру и королеве Марго – Покой, а тупому служаке Пилату – Свет?

Воланд. Марго, вы достаточно только что услышали, чтобы самой ответить на собственный вопрос. Для себя ответить и для моих, таких сообразительных, помощников. Ну же!

 

Е.С. Да-да, девочка моя милая, думай изо всех сил… давай думать вместе … прости, я не успела задать этот вопрос мужу… Почему, за что Пилату – Свет?!

Маргарита. Нужно искать ответ в романе!

Е.С. Да, Маргарита, ищи, вспоминай, что делает Пилат в романе моего мужа… нет, твоего мужа… Боже, я совсем запуталась!

Маргарита. В романе наших мужей… Спокойно, давайте шаг за шагом! Пилат поверил Иешуа, но всё же отправил его на Голгофу, испугавшись гнева императора Тиберия… За это же не может быть дарован Свет?!

Е.С. Нет, не может, конечно, не может! Но потом Пилат велел зарезать доносчика, а это благое дело!

Маргарита. Но ведь не сам зарезал, а велел зарезать… да к тому же ещё и не прямо велел, а намёками, как бы понукая Афрания «утилизировать ненужного свидетеля»… И за такое – Свет?! Это невозможно!

Е.С. Да, невозможно, но потом Пилат велел тому же Афранию доставить во дворец Левия Матвея...

 

Пилат. Что с тобой?

Левий. Ничего… Я устал…

Пилат (указывая на стул). Сядь

 

(Левий садится рядом со стулом, на пол.)

 

Пилат. Объясни, почему не сел в кресло?

Левий. Я грязный, я его запачкаю…

Пилат. Сейчас тебе дадут поесть.

Левий. Я не хочу есть.

Пилат. Зачем же лгать? Ты ведь не ел целый день, а может быть, и больше. Ну, хорошо, не ешь… Покажи хартию, которую ты носишь с собой и где записаны слова Иешуа.

Левий. Всё хотите отнять? И последнее, что имею?

Пилат. Я не сказал тебе – отдай, я сказал – покажи.

 

(Левий отдает пергамент. Пилат напряженно вглядывается, с трудом разбираясь в написанном.)

 

Пилат. «Смерти нет… Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл… Нет большего порока чем трусость…». (В сторону.) Это мне, это я оказался трусом… (Левию.) Ты, как я вижу, книжный человек, и незачем тебе, одинокому, ходить в нищей одежде, без пристанища. У меня в Кесарии есть большая библиотека, я очень богат и хочу взять тебя на службу. Ты будешь разбирать и хранить папирусы, будешь сыт и одет.

Левий (встаёт). Нет, я не хочу.

Пилат. Ты, я знаю, считаешь себя учеником Иешуа... но ты не усвоил ничего из того, чему он тебя учил. Ибо, если б это было так, ты обязательно взял бы у меня что-нибудь. Он перед смертью сказал, что никого не винит. Ты жесток, а он жестоким не был. Куда ты пойдешь?

Левий. Ты, игемон, знай, что я в Ершалаиме зарежу одного человека, Иуду из Кириафа…

Пилат. Ты себя не беспокой. Иуду этой ночью уже зарезали.

Левий. Кто это сделал?

Пилат. Это сделал я. Ну, а теперь возьмёшь что-нибудь?

Левий (после молчания). Вели мне дать кусочек чистого пергамента…

 

 

Маргарита. Да, конечно, конечно, Левий попросил пергамент, чтобы продолжать писать об Иешуа истину! И он написал! И эта истина ушла в мир! И ему помог Пилат, и именно за это ему – Свет!

Е.С. Но почему тогда Свет не дарован мастеру и тебе?

Воланд. Потому что при первой встрече со мной мастер отрёкся от романа, а значит, от своего предназначения. Он захотел забвения в подвале… Что ж, ему даровано даже больше: забвение в Покое, бессмертие среди трижды в году цветущего вишнёвого сада. Но оказалось, что для творчества этого мало…

 

(Музыка: вальс из «Вальпургиевой ночи».)

 

Маргарита. Когда под влиянием пережитых потрясений моему мастеру изменило умение находить единственно верные слова, я, легкомысленная дура, подумала, что это не беда, а всего лишь – неприятность. И вот итог: моя любовь к гениальному писателю превратилась в симпатию к трудолюбивому садовнику. А он ответил тем же – и восхищается мною теперь не как музой, а как хлопотливой хозяюшкой… Но нет, мессир, больше так не будет! Я вернусь в наш дом и скажу мастеру (обращаясь к тени на заднике): «Ты опять будешь писать – и начнёшь не когда-нибудь, а завтра. И потом во все дни и годы, во всю дарованную нам вечность, повозившись немного в саду, ты будешь садиться за стол – и писать по пять-шесть часов кряду! И даже тогда, когда голова твоя устанет диктовать руке, та будет заполнять чистые листы бумаги нашими с тобою именами. Пять листов заполнять, пятнадцать, тридцать – безостановочно и остервенело! Принуждая этим голову найти, наконец, единственные слова!

Бегемот (тихо). А если мастер всё же не сможет?..

Маргарита (в запальчивости). Тогда я уйду от него!.. Да хоть к вам! Примете?

Коровьев. Да он бы и в 34-м, будучи шутом, вас принял! А уж теперь, в 67-м, выросши, страшно сказать, до референта самого мессира!..

Бегемот. Рыцарь, вы не представляете, сколько раз за пятьсот тридцать три года я мечтал вас убить! Сейчас смело приплюсуйте к этому количеству ещё единицу! (Маргарите.) От Поля Дирака, устав от его величия, задумала уйти жена. Недалеко уйти, в пределах того же кампуса, к тому, кто преподавал на кафедре органической химии. И Дирак жаловался друзьям: «Я всё бы понял, если б она предпочла мне великого футболиста или боксёра. Но поменять профессора физики на профессора химии?!»… Нет, королева, вам не суждено уйти от великого писателя. Даже к референту самого Воланда! Мастер справится, королева, я уверен! Ещё более уверен, что вы заставите его справиться!

Маргарита. Да, справится! Да, заставлю! И он будет писать о величии духа и разума! О тех, кто, как Иешуа, искал истину: о великих философах и учёных… (Обращаясь к тени на заднике.) Кому ж ещё о них писать, как не тебе, написавшему об Иешуа? Писать, писать, писать, чтобы если терпение Воланда когда-нибудь иссякнет, в информационном океане Вселенной остались бы не «бесценные частицы», как он сам только что сказал, а утёсы и острова – не исчезающие в глубине, как исчезла Атлантида… И учти – земные гении продвигаются в своих идеях так стремительно, что ты, при всём нашем с тобою бессмертии, с трудом за ними поспеешь. Ты будешь писать об этих поисках Истины увлечённо, упоённо, взахлёб – как писал об обретении Истины бродячим философом Иешуа Га-Ноцри – и тебе станут помогать в этом не только я, но и все высшие силы! (Коровьеву и Бегемоту.) Вы ведь будете меня консультировать, чтобы я хорошо помогала мастеру?

Коровьев. Почту за честь!

Бегемот. А я, более того – почту за счастье!

Воланд. Что ж, Марго, да будет так! Однако теперь нам действительно пора. Прощайте!

Маргарита. Спасибо вам, мессир! Спасибо, Рыцарь, спасибо, господин бывший кот-шут! Вот только «Прощайте!» – звучит слишком грустно. Думаю, Вальпургиева ночь ещё не раз и не два придётся на полнолуние. Ещё не раз и не два бал ста королей состоится в Москве. Я могу, мессир, надеяться, что не «Прощайте!», а всё же – «До свидания!»?

Воланд. Конечно, можете! До свидания!

Коровьев. До свидания, алмазная моя донна!

Бегемот. До свидания! Вы – подлинно великая королева, и я буду ждать малейшей возможности консультировать вас…

 

(Все трое растворяются во тьме. Музыка: начало каватины Фауста в исполнении И.С. Козловского.)

 

Е.С. (тени на заднике). Мишенька, какую умную девочку ты создал в своем романе! Ну, и я тебе немножко помогла, правда? И знаешь, что имела в виду наша замечательная девочка, настаивая не на «Прощайте!», а на «До свидания!»? Астрономы сказали мне ещё, что в следующий раз Вальпургиева ночь придется на полнолуние очень нескоро, в последний год XX века. И мы с Маргаритой уверены, что в 1999-м году бал у Воланда опять состоится в Москве! Мы с нею уверены: в 1999 году для страны нашей произойдет что-то очень… существенное! Но мы с тобою, Мишенька, уже не узнаем, что именно, а она, наша девочка, узнает…

 

 

(И когда Иван Семенович Козловский в «здесь светлый ангел обита-а-а-ет» берёт очень трудное для теноров «до» третьей октавы – на этой, самой высокой ноте, исчезают и звук, и свет.)

 

Голос Воланда (в полной темноте). Елена Сергеевна Булгакова умерла в 1970 году, пережив своего гениального мужа на тридцать лет. Двадцать семь из них она делала всё возможное и невозможное для того, чтобы «рукопись не сгорела». Роман вышел в свет – Елена Сергеевна победила! Вместе с нею победили все мы…

 

 

Конец

 

 

© Марк Берколайко, 2025.

© Татьяна Литвинова, иллюстрации, 2026.

© 45-я параллель, 2026.