Надежда
Горбик

* * *

Рука давно устала от оков:
Браслеты, кольца – это так некстати.
В кулак собрать всю боль рукопожатий –
Закон её бесхитростный таков.
Она привыкла будни обводить,
Но для того и карандаш отточен:
Чтоб азбуку тире и многоточий
В скупую дробь дождя переводить.
Зато каблук обтёсан мостовой,
Торцами в лужах отражённых зданий...
Среди недель утерян день седьмой.
Он если и случится, то не с нами.
Считать потери больше ни к чему.
Не стоит причитать о женской доле.
Оставь волос упрямых рыжину,
Вишнёвый след на стираном подоле:
Как прежде, устоял картонный дом,
Печальной простотой обезоружив.
Здесь яблоками пахнет и вином,
И диким мёдом облетевших кружев.
Закатом озарённое окно
Расплавится в слезах прозрачным воском.
Твоим шагам бесшумным не дано
Перехитрить границу перекрёстка;
Я помещаю в свой нехитрый быт
Кузнечика будильник полуночный...
А рана, что всегда кровоточит –
Не больше взгляда скважины замочной.

* * *

Серебряный мне выковали смех:
Насмешнице печальной он и нужен;
Пусть раздаётся поровну на всех.
А слёзы сберегает для жемчужин.
Дам ветру губы осушить мои.
Сотру ладонью солнечную жажду.
Где бедствие терпели корабли,
Я запускаю парусник бумажный
Цветной адриатической скорлупкой,
Той лодочкой, что с лайнерами спорит;
Прозрачной створкой раковины хрупкой,
Осколком Литоринового моря.

* * *

Со множеством имён наедине,
Чтоб не отдать ни выдоха, ни тени,
Придётся постоянно ставить НЕ
К любому из чужих определений:
Так я пройти неузнанной люблю.
Неназванной. Ничьею, как и прежде.
Невидимая скрипка кораблю
Равняется на зимнем побережье.

* * *

С упорством отставного корабля
У моря перезимовал скворечник.
Посланник Бога, верный пленник речи
Мир выпустит из клеток словаря.
И ты бы стать мелодией могла
На гребешках волной бегущих терций,
Покуда патефонная игла
Царапает доверчивое сердце.

* * *

Несмело, точно заблудилась,
Как будто наугад ступая,
Песков и трав прибрежных сырость
Ощупываю, как слепая;
На голос поверну, не глядя.
На звуков поднятую стаю.
Нет от судьбы противоядий.
А может, я о них не знаю.
Страниц объятия раскроет,
Раскинет руки первый встречный;
А защититься будет нечем
В романе, созданном не мною.
Шиповник лепестки уронит
В песок бесчувственный напрасно.
Учуяв розовое масло,
Оса гуляет на ладони.
Пока болеть не перестало,
Не переполнило до края,
Цветёт бутон, шипы вонзая,
И мёд выбрасывает жало.

* * *

Пускай столицы охраняет лев.
Кто пожелает вырваться из плена –
Тому черничных листьев барельеф.
Десертом вереск, снадобьем вербена.
Здесь электричка не теряет сил,
Преодолев поток дороги млечной,
И самолет над морем прочертил
Восьмёркой бесконечности беспечность.

* * *

Все платья ветер выбелил солёный.
Пустые сети выбросил на мель.
Врывался на горячие балконы,
Катал янтарь, как будто карамель,
Всё распахнул и разметал до срока,
Сам переставил стрелки на часах.
Какой закат горел из этих окон!
И золото оставил в волосах.

* * *

Не воскресни и не замри –
Просто лето пощады просит;
На столы водрузила осень
Стулья уличных брассери.
Не на сцене, а на стене,
Без условностей и усилий,
Тени шпаги свои скрестили
Там, на солнечной стороне.
Если скрыта теперь от глаз
Тайна зреющего побега –
Клюква в сахарной пудре снега
Остаётся пока для нас.

* * *

Зверей и птиц доверчиво накормит
Рука, легко дающая украдкой.
Здесь ветер гонит листья по платформе.
В молитвослове карандаш закладкой:
Что спрашивать всевидящего Бога?
Набросок на полях ещё не начат.
А всё-таки возможность диалога
Важней любой покорности незрячей.
За лиственным редеющим узором
Лесное солнце неохотно тонет.
Напротив неизменный дом, в котором
Для нас играют на аккордеоне.

* * *

Загадывать грядущее... Когда?
Какие планы можно строить, если
Сто раз на дню: замри, умри, воскресни.
Всё призрачней года и города.
Тому печаль, кто горести пророчит,
Кто день за днём переживает их.
Язык освоен знаков водяных,
А под ноги легло перо сорочье.
Тому хвала, кто не имеет дома,
Но всё начертит раненой рукой:
От остроглазой башенки с трубой
До столбиков веранды невесомой.

* * *

В лучах октябрьских возможно
Поймать на сонном побережье
В кафе пиратском придорожном
Осенней свадьбы грусть и нежность.
Погладишь замши рыжину,
Да против шерсти непременно –
И пальцы вытянут струну,
Тепла взъерошенного пену
В клубок искристый соберут,
Живой огонь добудут даже;
Для них давно привычный труд –
На пряжу распускать пейзажи:
Ничто иное не согреет.
Оса в стекло стучит с разгона.
А города любить вернее
Из окон спального вагона.

* * *

Пусть тайна неразгаданной останется,
Пусть краски на холсте немного смажутся:
Чахоточная и унылый пьяница
Издалека влюблёнными покажутся.
Они ложатся рядом недоверчиво.
Как дети, всё ревниво делят поровну.
Не их вина, что дать друг другу нечего,
Что, обнимая, каждый смотрит в сторону.
Какой простор! До горизонта волнами.
Кудрей руно. А профиль, точно греческий.
Им жизнь могла быть, словно чаша полная.
Но как же тесно в сердце человеческом.

* * *

Из рамки вынут вечер сентября.
Звезда растает огоньком в стакане.
И зеркало посмотрит на тебя
Длинноволосой музой Модильяни,
И душу обнажит без опозданий.
Луне подарит привкус имбиря.
Из этой точки в комнате пустой,
Лучами разбегающихся нитей,
Родства не потерпев между собой,
Все варианты будущих событий
Расходятся, покуда вы не спите.
А версия уходит по прямой.

* * *

Вечерний свет с упорством муравьиным
Перед собою шар закатный катит;
Слагает луч, гипотенузу, катет
Из ниточек июльской паутины.
А вот сердца – в блокнотные квадраты,
На зеркале остатками помады,
Лихим гвоздём на ржавчине ограды
На пяльцах повседневности распяты.

* * *

Пытаясь прожить без фатального самообмана,
Закроешь глаза на минуту – и вспомнятся вскоре
Тяжёлая роза на клумбе, седой от тумана;
Корабль, уходящий с картины в открытое море.
Как трудно порой удержаться, не выдав секрета,
Когда поплывут по аллеям слова вилланеллы:
К лучистому голосу арфы и к прелести лета –
Печаль расставаний. Забвенье. Не струны, а стрелы.

* * *

Мы входим в комнату, где за окном залив,
Обставленную очень небогато.
И на столе тарелка мытых слив.
И, шёлк тончайшей шторы опустив,
Мы всё же видим золото Кронштадта.
Земную жизнь пройдя до половины,
Теперь, я знаю, ты меня поймёшь:
Некрепок дом, когда в основе ложь,
И неустойчив на чужом несчастье.
Нетвёрд цемент, замешанный на страсти.
А в небе танец чаек ястребиный
И рыбаки вытаскивают снасти.

Монолог

Звездой шальной предутреннего бала, Самой судьбой зима стоит на страже: Всё, что из рук когда-то ускользало, День нынешний за прошлый день доскажет, Переведёт отсутствие в объятья. Дарует стройность гордого парада Тем городам, где силюсь отыскать я Глаза твои под маской снегопада. Вот город. Голод. Голос. Алфавит. Здесь, словно буквы, крыши встали тесно. Где календарь на помощь не спешит, Утешит ворожба игры словесной. И я, зажав колечко в кулаке, Не ведая, что улетает стая, Во сне плыву, как будто по реке, Причалить никуда не ожидая. От мишуры предпраздничной ослеп И перекличкой вынужденной ранен В окне чужом рождественский вертеп С игрой теней в грузинском ресторане. На счёт от одного до десяти Вселенная нисходит до квартала: Почти латынь. Почти зима. Почти, Когда бы капать с крыши перестало. Повременить... Какой тяжёлый труд. Часы напрасно заводила дважды, Отставшие от суетных минут. В коробочке из бирюзы бумажной Кулоном спящий притворился лев. Вкус поцелуя, крепкого, как кофе. Вот подорожник. Клевер. Дама треф. И монолога непреклонный профиль. Шагни с порога в безыскусный быт. Вот образ твой, штрихами без портрета: Любая боль сгорает до рассвета. А ночи глубина не утолит. Всегда один и тот же путь домой, Сойти с него не стоит и пытаться... Надорванной страницей иллюстраций Из автобиографии чужой. Разглядеть – терпение испытывай. А остаться рядом – даром маяться. Не тревожь осколки дня забытого, Если сирота, да не красавица. Не мудрей, не тише, не смиреннее... Но, как ни крути, а всё же выше ты, Чем моё нехитрое умение Уколоться о репейник вышитый. Для чужбины парадной хватило бы. Для отчизны — кофеен с отелями: Кто осудит, что с новыми силами Свято место найти захотели мы. Нитью белой пришитое наживо, Это сердце постыдно доверчиво. Принимайся цветы пересаживать, Раз у осени выманить нечего. Официант столы протрёт небрежно. Пускай печалей вы не утаите, День нынешний точь-в-точь такой, как прежний: Сегодня обойдёмся без событий, Без новостей, свершений или козней. Такой прозрачный, как вода в стакане. По крайней мере, если не серьёзней, Смиреннее когда-нибудь да станем. Мгновенным узнавания ознобом Прозрачный скверик, голубая крыша. На миг рукой стекла коснуться, чтобы Верней воспоминание расслышать В легко остановившемся вагоне, Где равно от меня удалены Круговорот беседы посторонней, Улыбка молодящейся луны. Чтоб горечь пить из чашки голубой, Придётся долго ехать до конечной, Измерить силу капель бессердечных: Вдруг усмирят разбойничий прибой. Не жертвовать от бедности такой Ни золота, ни ладана, ни смирны... Лишь человечек тающий имбирный Печально улыбнётся под рукой. Одним коротким росчерком пера Проставлен век на городском портрете, Но в рамке непарадного двора Всегда июнь в созвездии соцветий, Всегда гроза, что выбилась из сил, Полёты воробьиные без правил... Там чашку кофе кто-то не допил И на ребре решётки ключ оставил. Величиною горя – пренебречь. Достоинства его не умаляя, Бумажный лист заполонив до края, Серебряным дождём прольётся речь. Среди многообразия примет (Футляр от скрипки, сетка от москита, В прихожей зонт, оставленный раскрытым) Единственной счастливой больше нет. Забвение – до следующих зим. Победа то, что день до завтра прожит. Когда шальное сердце занеможет, Не поспевает исповедь за ним. Позволь и мне явиться налегке Предутренней звездой, травою сорной, Где охраняет сумерки покорно Лимонный серп в стеклянном колпаке. Согласно строю вечных теорем, Легко тоскою обернётся милость; Я потому уехать торопилась, Что жаждала остаться насовсем. Не мне одной с погодой не везло: На принт цветочный осы налетели, А там коробка сломанной пастели И веера побитое крыло. Как весточки, достаточно вполне Зерна граната, веточки оливы На полотна звучащей глубине Приметами обратной перспективы. Пусть переулок на горбу своём Везёт телегу с солнцем перезрелым Для лодки, стерегущей водоём. И окна зажигает между делом. У улицы, бегущей наугад, По-прежнему пленительное имя; Но встретится когда-нибудь с другими За повороты уводящий взгляд. Прими, что ни один из бывших дней В закатном торжестве не повторится И колеса сверкающие спицы Вращаются под солнцем всё быстрей.