Наталия
Кравченко

* * *

Пока ещё надежда не умрёт, веди меня, небесный навигатор, куда угодно, только не вперёд, где будущее, быть мне на фига там. Здесь серое зеро одно вокруг, сочится небо изморосью хмурой. И строчки вырываются из рук – хотят быть жизнью, не литературой. Пусть пишут они далее меня, продолжив путь снегами и дождями, всходя, как дерева и зеленя, в ладони упадая желудями.

* * *

Витаю в своих эмпиреях, деревьях, дождях, лорелеях, а рядом живая беда. Плыву в акварельной пастели, а кто-то в земельной постели остался уже навсегда. Пока я в нирване купаюсь, стихами от бед откупаюсь, меня обступает быльё. Как Волга в Каспийское море – впадаем мы в чёрное горе, в народное горе моё.

* * *

Отнять у меня поэзию – я стану свой антипод, уже не идя по лезвию, и не над землёй, а под. И даже когда б пробейся я к наградам, дарам, призам – ушла б из меня поэзия, ударив по тормозам. Жива лишь в воздушном облике, не терпящая сует, высматривая на облаке возлюбленный силуэт, противная мракобесию, всему, что есть, вопреки, протягивает поэзия соломинку мне руки.

* * *

Люблю вязать слова, как вяжут лыко, подбрасывать, как в топку уголька, срывать с небес, сбивая с панталыку, от фонаря, от печки, с потолка. Слова, слова… вначале было Слово. Оно же будет, видимо, в конце. И мы его прочтём в пылу былого в графини изменившемся лице. И даже перед собственной кончиной, когда оно исчезнет в бездне рта, я наклонюсь над вечною пучиной и выловлю, как рыбку из пруда.

* * *

Стихи беспризорные бродят, закрыты все двери для них. Разбросаны где-то в народе, наивные души пленив. За всё воздаётся сторицей, кружит над душой вороньё. И с жизнью мне не примириться, и смерть – ё-моё – не моё. Разорвано сердце на части и живо тобою одним. Мне столько подарено счастья – я просто не справилась с ним. Баланса не удержала, то вправо, то влево круть-верть, упавшая девочка с шара земного в небесную твердь.

* * *

Взамен пророка и мессии ниспослан был в наш бедный край умнейший муж былой России, бездельник, бабник, шалопай! О, как же это всё достало! Люблю тебя я без прикрас, когда ты сходишь с пьедестала – шалун, насмешник, ловелас! Оно тебе такое надо? – все эти бюсты и венки... Ты – лёгкость, хохма, клоунада и рифм весёлые звонки! Писать – о милая привычка – в постели, на пуховиках, где строчка – вспыхнувшая спичка – не собиралась жить в веках. Она – для отдыха, забавы, для ублаженья милых дев… а оказалось, что для славы, сердцами сразу овладев. Остроты, тосты, мадригалы и прочий легковесный вздор. Искрились полные бокалы, в речах и дерзость, и задор. На тонких ножках эротичных вбежал в святая он святых. В среде пиитов педантичных бил стих без промаха под дых. И, с репутацией смутьяна, владелец стольких душ и тел, отдать любимую Татьяну Онегину не захотел. Я догадалась, что любила она его… куда ясней, и на Онегина забила, лишь только Пушкин был бы с ней. Случайный дар судьба вручила, несметный куш, великий приз, и тотчас счётчик смерть включила в оплату за небес каприз. Парят в веках твои безделки, повеса, ветреник, поэт… Не совершив со светом сделки, ты вырвался в нездешний свет. Никто так жизнью не швырялся – перчаткой, сорванной с руки. И даже если он терял всё – был счастлив, горю вопреки. Что ж, твой, судьба, последний выстрел – продемонстрируй нам коллапс, всех гениев конец убыстрив, свой пиковый прищуря глаз.

* * *

Пастернак для природы, Мандельштам для истории, а Цветаева – лишь для любви... Сберегаем навеки в себе не на то ли их, чтобы знать, каково быть людьми. Никогда не пройдёт, не умрёт, не обуглится, оживая в траве и в овсе пастернаковский ливень и Осипа улица, и Цветаевой бездна для всех. Мы читаем их до хрипоты и до осипи, и доходят до нас без помех пастернаковский снег, воздух века у Осипа и Маринин кладбищенский смех. Но сильнее, чем строк самоцветные россыпи, греют души нам множество лет Пастернака свеча, нрав не волчий у Осипа и Цветаевой плюшевый плед.

* * *

На доме памятная доска. Здесь прошло его детство. Над ней витает его тоска, которой некуда деться. Блатная нота – лишь верхний слой, бравада в миру отпетом. Он был не добрый, он был не злой, он был лишь одним – поэтом. Сын академика, дитя двора и улиц, он появился, чтобы мы проснулись. Как хорошо он плохо отрывался, гляделся в бездну, а потом сорвался. И нас навек теперь лишил покоя. И музыка, и свет, и всё такое. И улица, что имя его носит, теперь листвой о нём многоголосит. Казалось, что надёжен кров и тыл, и с ангелами он болтал за чаем, но как до дела – то их след простыл, в беде он ими был не привечаем. Те ангелы из оперы другой, и нежности в стихах не получалось, но что творил он со своей строкой, как ей звучалось, пелось и прощалось… Он там, где нас пока что нет. Сказал и сделал – без обмана. Лицо со шрамом, силуэт, нет-нет – проглянут из тумана. Да, он зачислен к мёртвым, но оказался жив, за то, что был честным, гордым, и стих его был не лжив. Ушёл и дверь не закрыл за собой, чтоб ангелы залетали, угол на купол сменив голубой, а всё остальное – детали. А Эля облаком всё-таки стала, стала, плывёт, слегка касаясь его пьедестала, который поставят ему среди улиц Свердловска, такому, каким он был, без фальши и лоска. Он был очарован смертью, шёл с ней под ручку. Но вы не верьте в эту его отлучку. Он там на скамейке спит, ему снится море, и нежность целует в губы и шепчет: «Боря...»

* * *

Похож на Олега был Даля. И чем-то на Блока слегка... Уплыл он в далёкие дали, оставив взамен облака. Оставив нам ангелов, Элю, за всё здесь сполна заплатив, чтоб мы вспоминали и пели стихи на небесный мотив. Зарыли его под сосною и смерть не расцепит клешней. Но с каждою новой весною он нам всё нужней и нужней. Ушли, свою жизнь не мурыжа, но боль по ним будет светла: Есенин, Высоцкий и Рыжий, сжигавшие души дотла.

* * *

Я нимфа Касталия. Боги меня превратили в ручей. Остались лишь рифмы и слоги и звуки нездешних речей. Теперь я Касталия, нимфа, волной омываю пески. Пропитана кровь моя, лимфа отравой вселенской тоски. Я здесь понемногу дичаю. Не нужен мне берег ничей. С тех пор я не знаю, не чаю счастливей судьбы и горчей. Я нимфа, сирена, наяда, вдали от сует и шумих. Отведай сладчайшего яда из строчек целебных моих.