Наталья
Филимонова

* * *

Всё к лучшему – черёмуха цветёт. Холодный май и, в целом, этот год Болезненный во всех его сезонах. Я о тебе не слышала ни слова, И от тебя, но сердце билось ровно, Смирясь с несовпадением погод. Всё к лучшему, но всё-таки нельзя Вот так легко обманывать себя. Из крайности, переходящей в крайность, Черёмуховый аромат вдыхать, Но не дышать им – будто от греха Бежать к тебе, испытывая радость.

* * *

Несказанное мной давно забыто, Так, впрочем, забывается печаль, С которой я жила ещё вчера, А завтра – мной ещё не пережито. И я стою у ледяной реки, Где время дышит жабрами моллюска, И, на поверхность поднимаясь грузно, Касается моей руки: Молчим вдвоём в несказанный ответ, Как взрослые, забывшие о детстве, Глядим, и нам в себя не наглядеться, Как будто бы несказанного нет.

* * *

Весна пришла не рано и не поздно, Не явно, как хотелось бы, она Пришла случайно, а точнее после Того, как ей была заражена Заранее оттаявшая почва, И первая не лопнувшая почка Болезнью той насытилась сполна. Болели все от мала до велика. В ней было что-то нежное и дикое, Похожее на снег в начале лета. В ней было столько радости и света, Что в одночасье взрослые и дети Забыли думать о войне и смерти...

* * *

Оцепенеет ветер и уснёт. Уснёт на время, может быть, на дольше. Окрепнет за окошком невский лёд – Час от часу незыблемей и толще, Не разобьёшь ничем: суши весло, Которым грёб весь год без остановки. Не хватит сил сказать напрасных слов, Но тишина окажется неловкой.

* * *

Чужая боль страшнее своей: Свою ты можешь лечить, Можешь вызвать себе врачей – Они приедут в ночи. Чужая боль куда страшней: Съёжится и молчит, И, сколько ей ни зови врачей, Они не приедут в ночи. У этой боли вяжет во рту, Ей горьким кажется мёд, Она улыбается в темноту И жизнь через силу пьёт.

* * *

Стылый воздух от мёрзлой земли Ненавязчиво сладок и горек… Если сможешь, меня окрыли – Я взмахну, не почувствовав боли. Буду птицей, зовущей весну, Буду петь от рассвета до ночи. Если хочешь – с тобою усну, И с тобою проснусь, если хочешь. Знаю, нет у тебя ничего За душой – только я, и всего-то... Ты меня создаёшь из слогов, Будто песню играешь по нотам. Звукоряд изучив наизусть, Без подглядки, потворствуя ритму, Ты читаешь меня как молитву – Я вдыхаю тебя и молюсь.

* * *

Стояла в церкви, раздавала свечи, А день казался сумрачным и вечным: То холодно, то жарко, то легко, Но выйти страшно – сковывались речи От погребальных золотых венков – Лежал декабрь, как в тесной домовине Лежит усопший. Из последних сил Горячий снег о боли моросил, Которой раньше не было в помине, – Благоухая свежей древесиной, Он за меня прощения просил.

* * *

Как только ночь – приходит в дом тоска И крутит, крутит пальцем у виска: И сон – не сон, и явь совсем не явь, Никто не виноват, но и не прав. Но каждому и сложно, и легко Простить, проститься, распахнув балкон, Впустить прохладу зимней тесноты – Я с ней на «ты», а ты? И ты на «ты»? Тогда зачем весь этот сыр да-бор, Зачем перелезать через забор, Когда калитка рядом, рядом дом? Зачем прощаться? Вот и я о том. Затем, что сон – не сон, а явь – не явь. Затем, что каждый виноват и прав.

* * *

На непереводимом языке молчит декабрь, на снег роняя слёзы. За ночь одну ребёнок станет взрослым, омоет руки в ледяной реке. А холод в дрожь бросает, и трепещет внутри душа, как будто в первый раз. Проснусь – и день проснётся, словно вещий забытый сон, что не о нас.

* * *

Пришла зима – холодная, как снег, Но тёплая, как древний оберег, Что вырезан из сердцевины дуба. Молчало солнце, пробираясь скупо К тебе, а ты его не замечал. В тебе уснула детская печаль О прошлом снеге: в нём таился свет – Такого света в этом мире нет.

* * *

Промокший бог дождей, Продрогший бог туманов, Поникший бог печалей Сидели на крыльце И ждали, ждали, ждали, Когда пройдут печали, Когда пройдут туманы, Когда пройдут дожди. Я выходила ночью, Снег падал на ступени, В округе было тихо – Всё замерло во тьме. Вдаль молча уходили Поникший бог печалей, Продрогший бог туманов, Промокший бог дождей.

* * *

Осенняя трава ещё не улеглась. Ей кажется, что снег над ней имеет власть. Но в каждом стебле – тихая отвага Не сдаться, продержаться до утра. Её терзают дикие ветра, Себя к зиме приблизив на полшага. Зима – это страница, не итог, И у неё однажды выйдет срок. Прими её и завершись началом, В котором новый день необозрим, А ночь бела – попробуй возрази! – Бела, как снег, смотрела и молчала.

* * *

Отцветёт позднетравье и снова наступит осень. Станет Солнце молиться за нас, словно мы – его дети. Темноликим лучом прижмётся к тебе, а после – Громко выпадет снегом, оставшись на этом свете. Отцветёт, опоздает на долгие прошлые годы, Если будет равняться на совершенное время. У неё эта боль, словно родинка, от природы. У тебя эта боль – нерешённая теорема.

* * *

Ещё не опала лиственница, Её не закончен год – Врывается время завистницей В холодный мусоропровод И мечется, мечется, мечется, И злится на весь белый свет, Молясь окончанию месяца, Финала которому нет.

* * *

Последний час был горек и сварлив: Он поделил своих на не своих, Кидался грязью, лез на амбразуру. Он искушался, оголяя плоть, Приравнивал невидимое зло К ещё не узаконенной цензуре. Его минуты медлили себя: Скрипела болью ржавая резьба Секундных стрелок и не вызывала Ответный звук отчётливого «так», И это был неоспоримый знак – Начать с конца, не завершив начало. И это было выше, чем земля, Сильнее веры и слабее ночи, Как будто бы привиделась зима, Которая самой себя короче.

* * *

Свет, собранный невидимкой на макушке дерева, топорщится лучами и, отражаясь в моих глазах, разгадывает цвет твоей роговицы – это похоже на острое желание дотянуться до яблока, которое мной ещё не… и бросить его через плечо в направлении ночи, чтобы отсрочить наше изгнание из невыносимого Рая.