Николай
Бурашников

* * *

Кто были тихими и злыми – Вдруг стали смелыми, большими. Рубахи на груди рванули, И на груди кресты блеснули. «Народ поверит, даст нам хлеба. А с хлебом будет наше небо. А там… не нужен будет крест, Но будет – перст!» Вот так. Дела у них не плохи. Идут, надев кресты, пройдохи. Толпа стоит в большой пыли. – Какие смелые пошли! Кто были смелыми, большими – Те стали тихими и злыми. Не повезло им, видит Бог. Глядят, приветствуют пройдох. ……………………………………… А есть ещё ни те, ни эти. Они всё видят, словно дети. Им всё наскучило давно. Они пьют горькое вино…

* * *

В. Болотову

Злоба, дикая злоба вокруг... Чтоб уйти от неё, напивается друг. Пьёт по-чёрному он, чтобы свет увидать. И, воскреснув, приходит родимая мать, И у краешка тихо садится стола, Словно старая возле дороги ветла, И на сына глядит, как на степь без конца... «Выпьем, мама, – он шепчет, – помянем отца. Что же с нами случилось – никак не пойму...» И зубами скрипит, погружаясь во тьму.

* * *

Дороге нашей не было конца. Бил снег в лицо. Мы гроб несли отца. Без горьких слёз из-под опухших век Отца несли, проваливаясь в снег. Хотелось нам упасть и не вставать. Но тяжело дышала в спину мать. Так на её дыхании и шли: Бил снег в лицо, и мы отца несли.

* * *

Посидел у могилы отца. Поседел, не узнать молодца. Сгорбив плечи, вернулся в село. Бороздили морщины чело. Старики в нём признали отца И руками махали с крыльца. Говорили: «Ты где пропадал?» Каждый чарку ему предлагал. Только мать всё одна поняла. Утешала его, как могла...

В чулане

Висит в чулане старое ружьё. Ствол потускнел и потемнел приклад. Сквозь щель в углу прогнившем на цевьё Стекает поздней осени закат. И хвост заиндевевший косача Оплёл паук тончайшим серебром. И веет от отцовского плаща Давным-давно погаснувшим костром.

Ах, то не ветер…

У нас в посёлке жили весело: Два – застрелилось, семь – повесилось. Душа – хоть Ваньку взять, хоть Пашку – У лесорубов нараспашку. Они, где ветер ветку клонит И где дубравушка шумит, Не трудятся, а чертоломят. Всяк на работушку сердит. Какую красоту рубили, Чтоб только сказку сделать былью! Деньгу, конечно, зашибали: Что ни сучок – то пятачок. А как ноябрьские справляли?! А Новый год?! О, на крючок Не закрывались: дружно жили. Друг к дружке семьями ходили. Умел народ повеселиться. Так на гармошке Ванька мог, Что аж трещали половицы Под громом кирзовых сапог! …………………………………… У нас в посёлке жили весело: Два – застрелилось, семь повесилось. Да взять хоть Юрку Воронцова. Красивой смерть его была: Рубаха белая багрова, И кудри чёрны, как смола. А рядом с Юркой, на морозе, Дымится инеем ружьё. И утирают бабы слёзы. А мужики: «Ну, ё-моё…» Сгноил ли мастер за прогулы? Ох, гнида, премии любил… Не из-за бабы ли паскуды Себя наш Юрка погубил? Конечно же, была причина… Но, точно – извела кручина.

* * *

Мне, русскому, мало простора На этом российском холме: И поля мне мало, и моря, И неба… Нормален вполне: Нормально курю сигарету. Нормально я в дали гляжу. И мыслью блуждаю по свету. И всюду предел нахожу. Тогда я глаза закрываю, Чтоб в душу поглубже взглянуть. А там – ни конца нет, ни краю. И в этом вся, видимо, суть…

* * *

Это как понять-уразуметь, И откуда, разгадай, секрет: Есть дуда – да некому дудеть, Есть дударь – опять же, дудки нет? Как понять, что на Руси святой Чёрт-те что, куда ни погляди: Есть земля – а хлеб едим чужой? Избы есть – бездомных пруд пруди?

На распутье

На распутье, где-то в мирозданье, Навсегда простясь с родимым кровом, Человек сидел на сером камне Одиноко, словно чёрный ворон. Человек сидел и думал смутно: Где моя погибель, а где слава? И пытливым взглядом поминутно То глядел налево, то направо. Наконец, прикинул что-то веско, Пожевал кусочек чёрствый хлеба, И, махнув на всё рукою дерзко, Он пошёл направо и налево! И пошёл, пошёл по двум дорогам Человек, что странным был по сути. И себя однажды ненароком Повстречал опять на том распутье.

Притча

В чистом поле и не камень, а – сундук. Подошёл к нему не витязь, а – дундук. «Это чей же сундучок? Хи-хи-хи…» Крышку поднял – Табачок, И – апчхи! И от чиха камнем стал седым сундук. Обернулся добрым молодцем дундук. И на нём-то – скороходы-сапоги. Приходите в чисто поле, дундуки…

* * *

Бульварное дерево – с кроной. Хозяйское – с шумом ветвей. На крону садятся вороны, А у окна – соловей. Бульварную крону обрубят И урну приставят – плюют. А у окошка – полюбят, А из колодца – польют. В квартирах родятся бродяги, А в отчем дому – сыновья. Бродяги оставят овраги, А сыновья – соловья. Но снова нас учат варяги, Страшась наших русских затей… Неужто мы схватимся в драке, И всех нас оплачет в овраге В холодную ночь соловей?

* * *

– А у нас пьют с хреном квас. Ух, ядрён! – А у нас пьют воду-газ И крюшон. – Не пива-ал… – А у нас коль щи варят – Дух таке-е… – А у нас цыплят едят В табаке. – Не еда-ал… – А у нас-то, эх, простор: Речка, лес! – А у нас проспект зато – Шик и блеск! – Не быва-ал… – А у нас… Слышь, ты куда? – В тишь да гладь. Ну а ты? – А я туда – В благодать. – Я пить квас, а ты крюшон – Чем не рай? – Посчитай-ка там ворон. – Сам считай…

* * *

Когда хоть в карманы наплюй, Где ветер гуляет со свистом, Я сам себе кум королю И сват, понимаешь, министрам. И глядя мне в ясные очи, Пируйте, ребята, со мной – И в речке воды сколько хочешь, И редьки полно луговой…

* * *

Залаяли собаки в темноте. Кому не спится в этакую пору? Вот скрипнула доска, и под забором Мелькнула по-кошачьи чья-то тень. За ней – другая. Быстрый шлепоток Ребячьих ног. Свет вспыхнул, как солома, В избе, Откуда выскочил в кальсонах Мужик Иван. В руке его сапог. «Ну, чертенята, нет на вас креста! Мать-перемать, как трахну из двустволки!» И голову задрал: «Ух, звёзд-то сколько. Вот это да-а, вот это красота…»

Первый гром

Первый гром, ах, первый гром! Сотрясается весь дом! Вышибаю дверь пинком! И на улицу – бегом! И рубаху с плеч – долой! И под ливень громовой! И кричу грозе: «Я твой!» И расту большой, большой! А сосед орёт: «Убьёт!» Ну и пусть себе орёт. Я-то знаю, не убьёт, Если за душу берёт!

Сорока

Против ветра летела сорока. Ох, и было у ей выкрутас! И небесная, видно, дорога Не без ям и ухабов у нас. Только как бы её ни мотало, Ни шарахало над селом, Белобоку ничуть не пугало, И вертела, как надо, хвостом. Ни кола, ни трубы не задела, Ни одно не разбила окно. Против ветра сорока летела. А куда? Да не всё ли равно. Против ветра – ты только подумай: Начихала на все у-лю-лю. Не туда, куда ветер подует, – Против ветра! За это люблю.

* * *

Много мокрого снегу. тяжёлого мокрого снегу. Но дышать хорошо и легко. Хорошо и легко. Оттого что так много тяжёлого мокрого свету. Он ложится на сердце, и надо дышать глубоко. А дышать глубоко – я давно не дышал, не дышалось… Как-то не замечал, что дышу, словно был невесом. А сейчас вот дышу глубоко и легка мне усталость, потому что я – есмь, потому что держусь молодцом. Потому что несу от колодца тяжёлые вёдра. В них мерцает вода серебром. Коромысло скрипит. Как бы не расплескать… Отворила мне мама ворота. – Много мокрого снегу, как пахнет весной, – говорит…

Заготовка дров

Нынче работа не в службу: Гнём, не жалея, хребты: Брат завывающей «Дружбой» Пилит на чурки хлысты. Чурки колю я, и злато Брызжет из-под топора. Тут же поленницу ладим... Вот и обедать пора. Рослые, в избу заходим. Пот утираем со лба. Моемся, дружно хохочем, Так что трясётся изба! Миска со щами дымится общая... Дух – благодать! Матушка солнцем лучится. Матушку можно понять.

В полнолуние

Луна взошла, и с воем к ней Собачьи вытянулись морды. Качнулся плот у камышей И глухо звякнул цепью мокрой. И забурунили в сетях Лини у Чёрного провала. И слышно – баба на сносях В избе соседней застонала. С крыльца спорхнул пацан босой И, перепрыгнув через жерди, По огороду под луной Бежит до сельской акушерки.

Алёна

Ох, соседка, ох, Алёна, Ох, опять ты молодца Приютила… ох, гулёна, Ох, и любишь ты, ядрёна, Ланца-дрица-об-цаца! Что ни год – опять пузата, Всяк проезжий дровосек На тебя глядел усато. В результате – полна хата – Аж пятнадцать человек! Это сколько ж надо духу, Не жалея живота, Обстирать Гришатку, Дуню, Ваньку, Маньку, тра-та-та? Ну, да, видно, не без толку: Лес-то вырубили весь, И садить сосну и ёлку Надо будет за посёлком. Вот и благо – дети есть.

Волк

В снежном поле, в стылом поле Одинокий волчий след. Одинок, в постылой воле Воет волк. Покоя нет. Столько в голосе печали, Раздирающей тоски! Не уснуть никак ночами – Дали маху мужики. Дали маху… Нынче волку Без волчицы тяжело. Разрядить в него двустволку В лютый час не повезло. Вот ночами он и кружит С воем около села. Мужики хватают ружья – Нет им бабьего тепла…

Дождевые капли

Стукнет капля в стекло дождевая, Вздрогнет сумрак в проёме окна. Что хотела сказать мне она В час, когда я уже засыпаю? Вот ещё одна звонко упала, И душа встрепенулась на миг… Словно знал я природы язык, Да забыл. Тыща лет миновала.

* * *

В открытое окно шумит осенний дождь. На улице темно и в комнате темно. И плачу я, ну что с меня возьмёшь: Так хорошо в душе, как не было давно. Я не кричу: «Подать сюда огня!» Не надо ничего и лучше ни гугу. Я счастлив тем, что слёзы у меня, А я-то думал – плакать не могу...

Берег покоя

На пруду под сосною высокой Кто-то песню поёт одиноко. Задушевное тихое пенье. Жаль, что слов разобрать не могу: Кто поёт, тот на том берегу. Я не стану мешать откровенью. Пусть поёт он, как сердцу поётся. Ведь когда ещё спеть доведётся – На пруду под высокой сосною В час, когда никого-никого, И легко на душе оттого, Что есть берег любви и покоя…