Олег
Бутенин

Осенняя элегия

Философия осени – грусть, серым будням предтеча.
Свежий ветер трезвит, и в ходу целый день крепкий чай.
Воротник бы к затылку прибить, чтоб не падал на плечи.
Да под Моцартовский «ре-минор» вкруг вороны кричат.

Дождь прошедший листву по старинной брусчатке расклеил,
На унылых кустах акварелью коричневый грим.
Под порывами ветра рябина в озябшей аллее,
Как кривляющийся в шапито дурачок панто-мим.

Все спешат по домам как-то сгорбленно и виновато.
В город сумрачно-матовый долгие сны забрели.
Столб фонарный в фатально-оранжевом всплеске заката –
Как пылающий чёрный жираф на картине Дали.

Вниз по багровой реке

Река багровая, суровая.
По небу сполохи пунцовые
Агонией лошадок загнанных,
Не одолевших переправ.
Сквозь блеск «Винчестеров» да «Магнумов»
Видна верёвочка пеньковая
И хитроумно-леденцовая
Мораль воинственных держав.

Река багровая, солёная.
Она полна порогов бешеных.
Вверху я вижу солнце алое,
Карминных облаков резьбу.
И чтоб наполнить воды шалые,
Где группы крови перемешаны,
Вновь «тётка», (как тарань сушёная)
Затеет смертную косьбу.

Река багровая, капризная.
По берегам деревья чёрные.
Стоят стволами автоматными
К воде чудовищной впритык.
Трава ремнями сыромятными,
И окоёмы прокопчённые,
И тропка грязно-ненавистная
Ведут в высокий борщевик.

Река багровая, нечистая.
Здесь бродит сила бестолковая.
Ассиметрично-губошлёпая
От злости или от тоски.
Орланы здесь белоголовые
Гнездятся, множатся, бесчинствуют.
Да по кровавым лужам шлёпают
И пьют из проклятой реки.

Река багровая, уставшая
Полна коричневыми водами.
Уже не далеко до неба ей
И солнышка, но вот конфуз…
Есть где-то Стикс. И там под сводами
Пещерными, во мгле пропавшими,
Харон тройную плату требует,
За то, что в лодке перегруз.

Танго

Танцуй, как будто жизнь на волоске.
Как будто миг до смертного исхода.
И мы пройдём с тобой рука в руке
Мораль дресс-кода.

Я в чёрном, ты как солнце на заре
В атласном платье огненно-кровавом.
Пусть спящих птиц разбудим во дворе –
Мы будем правы.

Я поведу. Ты будь моей рабой,
Наложницей хозяину послушной.
И в жарком танго нам вдвоём с тобой
Не будет душно.

Назад два шага и навстречу шаг,
Моей рукой твоя спина обвита.
И пусть звучит до одури в ушах –
«La Cumparsita».

Твой жгучий взгляд эффектно-нарочит,
В смущении раскланялись пионы.
И страсть щемящей музыкой звучит
Бандонеона.

На чувственной спине теней игра:
«Te amo, моя дивная креолка».
Скользит атлас с упругого бедра
Кровавым шёлком.

Но будет день

Как пёс бродячий, в подворотне ветер
То заскулит, то воет, то свистит.
Как будто размышляет, что же спеть им,
Прохожим, что замешкались в пути.

А тьма ползёт от края и до края,
И от холодных струй спасенья нет.
Но под дождём, до нитки промокая,
Я предвкушаю радуги рассвет.

И пусть янтарный берег не приснится,
И будет соткан сон из чепухи.
Я точно знаю, чародеи птицы
Вплетут в зарю мажорные штрихи.

И вот уже у сплина не во власти
Я распахну окно навстречу дню.
И загадаю рандеву со счастьем,
Уныние из дома прогоню.

Переосмыслю жизнь и мироздание.
Открою в сказку дверь своим ключом.
А утро красит нежной охрой здания...
И солнца заяц прыгнет на плечо.

Кавказ

Пока не прекратит земля движенье,
Всё будет так: работа, дом, досуг.
Но всё, я выхожу из окруженья –
Без белых флагов и поднятых рук.

Ни праздный день, ни будние напасти,
Не злят систему нервную мою.
Мне ближе rock, чем оперные страсти,
Как гном пред Алатырь-горой стою.

И пусть туман без края, он от Бога.
Замёрзли руки, морось – всё в игнор.
Чегет, Эльбрус, канатная дорога,
И бесконечна цепь кавказских гор.

И вниз, и в путь, и так себя мне жалко,
Как будто кто меня приворожил.
Кипящий Терек с каменистой Малкой –
Да как же я без вас доселе жил.

Ночь в Джилы-Су, рассвет на Бермамыте,
Отсюда звёзды ближе, слаще сны.
И пропадает сдержанность в пиите,
Когда в руках лоснятся хычины.

Здесь лермонтовским «Демоном» гордятся.
В конце земной юдоли попрошу:
«Позволь, Господь, как гению стреляться,
И быть убитым под горой Машук».

Дождь февраля

Ты снова без зонта,
А дождь февральский льёт.
И к ночи в царстве льда
Лишь скрип дерев и стоны.
Святая простота,
Ты веришь, что блеснёт
Полярная звезда
И будет по сезону

Котов подвальных ор.
Ты воспеваешь март,
Но он не возрождён –
Вкруг шоу ледяное
И бешенный хоррор.
В его колоде карт
Червей нет и бубён,
Лишь трефы. Роковое

Рождение зари.
Мышиным цветом даль,
И чернота реки
Не радует нисколько.
Твори Господь. Твори!
Какая здесь мораль…
Ломает позвонки
Февраль деревьям только.

Не грусти, за окном ещё лето

Не грусти. За окном ещё лето,
И тепло во дворе, даже душно.
Мы давно не живём по приметам,
Не сбываются, значит не нужно.

Жизнь не клеится, ждём перемены.
Может клей поменять – больше толку?
Всё обмены, замены, измены...
Но в безлунной ночи воешь волком.

Совершенство искать – эфемерно.
Быстро срок отмеряют минуты.
Только в сказках бывают, наверно,
Великаны в стране лилипутов.

Пусть уже холодают рассветы,
Дров в костёр, если надо, подбросим.
Слышишь шёпот с далёкой планеты:
«Не грусти. Завтра всё же не осень».

Одинокая

В город, уставший от ветра
И от фривольных наречий,
В шляпе из чёрного фетра
Тихо спускается вечер.

Без театральных оваций
Вспыхнет холодной зарницей,
Как суетной папарацци,
В доме чужом растворится.

Тихо скользнёт за гардины
К шёлку вечернего платья,
Точно влюблённый мужчина
Женщину примет в объятья.

И, философствуя мудро –
Лучше б «опаской» по венам –
Бросит несчастную утром...
Ладно, привыкла к изменам.

Апрель

Ну вот и всё. Ручей ломает наст.
И звёздный ковш роняет с неба слёзы,
И долгожданным голосом прогнозы
В апрельский день снимают шубы с нас.

Пусть чавкнет грязь, запрыгнув на сапог,
И взгляд скользнёт по листьям прошлогодним,
И пусть деревья с осени в исподнем:
Но лучик солнца – как тепла залог.

Я объявил усталости бойкот.
Я рад и мухе в кухне на плафоне.
Прошла пора кошачьих какофоний,
И у подъезда спит блудливый кот.

Уснул апрельский вечер у крыльца,
С небес звезда игриво и любовно
Мне подмигнула из созвездья Овна,
Пророча май с созвездием Тельца.

В круговороте повторений

Возьму в ладони кисточку сирени, Услышав терпкость грянувшей весны. Пусть всё в круговороте повторений: За летом – осень. Утро, вечер, сны. Полынь горчит, она всегда горчила. В июле мёд, а на ноябрь сплин. Любовь, как доктор, душу мне лечила. Пьеро печален, весел Арлекин. Но в аксиому эту я не верю... И всё не вечно, что ни говори. Спаситель есть, но есть шестёрки зверя. И есть разлад с самим собой внутри. Зачем всё это? Так, скорее, к слову. Но, чтобы солнцем радовала высь... Мятежный лирик, не пиши хреново. Никчёмный врач, за скальпель не берись.

А за окном уже декабрь

Утро. Раздвинул шторки я, Клён за окном сутулится. Наледь стеклянной коркою Намертво въелась в улицу. Пёс, чёрный хвост колёсиком, Прямо на стену мочится. Что им, дворовым пёсикам, Делают всё, что хочется. Мне б пробудиться скоренько, Кофе перед работою. Так разгорайся, зоренька, Трудно в борьбе с зевотою. Ветер гриппозно-круженный Прочит в подмышку градусник. Скомканный и простуженный, Город в окне безрадостный. Ложку возьму для обуви, Скрючившись над ботинками. Что-то декабрь не пробует Баловать нас снежинками. Жизнь задирает планочку, Вспомнилось вдруг, как маленьким С горочки мчу на саночках: Шарфик, ушанка, валенки.

Записки усопшего

Когда душа на свет свечей Взлетит, меня оставив в зале. Не надо пафосных речей, Что был я просто идеален. Я видел смерть и города, И морды бил, и доставалось. И добрым был, но не всегда, И солнце мило улыбалось. Умаявшись от суеты, Лежал и материл погоду. Я ненавидел все понты, Лакая «огненную» воду. Любил детей. Ни одного Я не взрастил до метр двадцать. С женою снова «СВО», И приходилось расставаться. Изобретать велосипед Смешно и вовсе не привычно. Старался написать куплет, Весомый, очень необычный. Я не повсюду успевал, Пил кофеёк из медной турки. Красивых женщин целовал И руки жал ментам и уркам. Я всё летел куда-то вскачь, Боялся: может, не успею. Был чист и чёрен, словно грач, Но ни о чём я не жалею. Я ваших слёз не заслужил, Быть может. Дел не сделал много. Но всё-таки я, люди, жил И шёл, куда вела дорога.

Голоса сорвали херувимы

Заплутали: кто в любви, кто по острогам, Сладким сном воспоминаний упое́нны. Кто не с верою, а кто крещёный Богом – Херувимы всем поют проникновенно. Написал бы песню я, да нету смысла – Позакрыты в стойлах резвые Пегасы. И любовь, как молоко, давно прокисла, В храмах Муз да всё не те иконостасы. Посижу, воротником закрою уши, Стихли птицы, так зачем мне пёсьи «авки». К менестрелям сонный город равнодушен – Кабаки да сплошь торгашеские лавки. Вроде песня, что с другою несравнима. Может, чудится? И вокалист неявен. Эх, закашлялись на небе херувимы – Голоса сорвали на шестой октаве. И вот так всегда, лишь только я растаю, Слыша музыки волшебной инструменты, Ниоткуда налетит воронья стая, Прохрипит да и сорвёт аплодисменты.

Тебе близка эпоха декаданса

Ты словно кошка, что воспел Бодлер, Тебе близка эпоха декаданса. И без ненужных светских реверансов Согласна на безумный адюльтер. Ты отключила новенький iPhone (Сто оправданий наплетёшь супругу). Ну а покуда ночь – грехов подруга, И поцелуев страстных миллион. Уснули мы под аккомпанемент Сверчков, что пели нежные кантаты. А солнечные зайцы виноваты, Что не могли остановить рассвет. Давай разбудим перелётных птиц, Пусть нам расскажут о далёких странах, Но ты сказала: «Господи, так рано...», И вновь коснулся сон твоих ресниц. Я полон самых сказочных идей, Мы на Борнео улетим под вечер. Ты положила руки мне на плечи: «На острове сейчас сезон дождей». Упал бокал вина на край ковра – Разбрызгались остатки ночи грешной. «Я сбегаю на рынок за черешней?» Но ты сказала, что домой пора. Засобиралась: сумка, кошелёк. Чулки с затяжкой выбросила в мусор. На шее сердоликовые бусы, Краснели, как грехов немой упрёк.

От любви к январю

Если забудете имя моё навсегда, Я буду знать – пролетело не менее века. Порваны струны, разбита гитарная дека. Сердце – щемящий минор за окном, в проводах. Может быть, это случится потом, а пока Женственность роз и духи тонким шлейфом по залу. Страсти безумие, ночи хмельной покрывало... И расставания грусть далека-далека. Золото локонов, след от помады губной, Пламя свечи – всё смешалось в неистовый колер. И звонари, знать, с небесных своих колоколен Лили в закат недопитое ими вино. Ночь завершается, птицы целуют зарю. Липкою каплей на столике сладкий «Мартини». Вдаль уходящее лето в лесной паутине, И грешно-праведный бег от любви к январю.

Тикают часы

На пригорок поднимаюсь – Золото берёз. Где тот красноклювый аист, Что меня тогда принёс, В тот далёкий день. Дерева большими были, Я расти спешил. Их давно уже срубили, Там стоянка для машин, От забора тень. Хоть молитвой, хоть ругнёю Не вернёшь года. Раньше был богат роднёю, Многие ушли туда, Где священный свет. На меня свалилось небо, Тяжело дышать. Может, выгляжу нелепо И пойду, листвой шурша, Солнцем не согрет. Я судьбой не избалован, Нет приличных пьес. А луна, как рыжий клоун, Улыбается с небес. Жизнь как жизнь. Игра. Ночь рассудок забирает, Тикают часы. Вдруг как в детстве у сараев, Чуть не разорвали псы, Сон не сон – мура. Нет гитарных переборов, Скучно во дворе. Только осень, светофоры, Я, да нудный бес в ребре, Огонёк такси. Мне б в начало путь-дороги, Был бы не дурак. Только не ответят боги, Ну а сам не знаю как, Некого спросить.

Перед грозой

Уже совсем недолго до кошмара. Гремит хард-рок в небесной фонотеке. И ветер, точно дворник, с тротуара Сметает с пылью фантики и чеки. А темень расползается всё шире, Кривлянье молний как грозы этюды. Прогонит Громовержец птицу Сирин, Чтоб людям не морочила рассудок. Огромной туче срежет пуповину – Перворождённых капель ждёт природа. Лишь манекенам за стеклом витрины Плевать на городскую непогоду. А по бокам бульварного асфальта – Бордюров намокающих пунктиры. И небо нарастающим контральто На город даст дождю ориентиры.

Загулял

Хмурый город по лужам вдребезги. Нервы точно перед атакою. Ай! Пойду к музыкантам «бременским», Пусть мяукают, да и-акают. А луна медяком за тучею, И дороги почти не вижу я. Ох! Хотел Эсмеральду жгучую, А проснулся с Алёнкой рыжею. На полу чёрный лифчик с кофточкой: «Красотулька, давай без пáлева. Покури аккуратно в форточку, Допивай вино и проваливай». А у времени всё по полочкам. Пожелтела та фотокарточка, Где любимая комсомолочка С гладиолусом в белом фартучке. Стало зябко в холодной спаленке. Мысли глупые, отвяжитесь же. Подарю ей цветочек аленький В мае... тридцать второго... в Китеже.