Вспомнить первые две главы можно по этим ссылкам:
Глава III. Карьера
Продолжение. Предшествующие фрагменты см. здесь и далее в глубь времён по тамошним ссылкам…
Наше повествование оставило нас перед дверями Лаборатории дизельных установок...
Автор у дверей лаборатории;
за правым плечом табличка с её названием
Ещё чуток топографии. Теперь уже внутренней. Помимо трёх учебных корпусов, имелся просторный двор протяжённостью в те же три квартала, что и фасад. С тылу первого корпуса ширина дворовой территории составляла около десяти метров; перед вторым разбухала примерно вдвое, а на подходе к третьему расстилалась в размашистый плац, над которым возвышалась столетняя тютина, чьими плодами, вот уж точно, мог лакомиться сам Седов. Её неохватной толщины слегка покосившийся ствол зиял глубоким дуплом размером с небольшую пещеру, наглухо, впрочем, забетонированным. Под сенью древесного патриарха проводились торжественные построения всего личного состава во дни государственных праздников и, разумеется, перед началом учебного года…
Тут же вкратце добавлю несколько исторических фактов; глубоко зарываться в них целью не ставлю – любознательные, надеюсь, смогут почерпнуть более подробную информацию в Сети; я же лишь повторю ещё раз: самый древний корпус – нынешний третий, – построен был в 1876 году, как раз к открытию учебного заведения, которое поначалу скромно именовалось мореходными классами. Первый корпус и мастерские возникли позже, а уже в послевоенную эпоху над мастерскими надстроили два этажа, завершив таким образом нынешний облик второго корпуса. Левую часть мастерских и занимала дизельная лаборатория. Своего рода макет в натуральную величину машинного отделения судна.
Хозяином и хранителем лаборатории был Алексей Павлович Пивоварчук, он же в просторечье Палыч – длинный, худой, с седоватым чубчиком, нависающим над гармошкой продолговатых морщин. Справа от входа располагалась… Как её назвать? Каморка, каптёрка, короче говоря, довольно убористая, однако с далёким потолком (что позволяло смолить там напропалую!) комнатёнка – официально она значилась, хотя никто её так не называл, лаборантской. В центре её закреплен был квадратный столик, крытый темновато-розовым пластиком с хромированной окантовкой. Назначение его было универсальным. Для дружеских застолий использовался он крайне редко, лишь в торжественных случаях (о последнем таком – моей отвальной – будет поведано особо); частенько Палыч, оставаясь в одиночестве, сочинял на нём письма боевой подруге в Белоруссию ну и, конечно же, какие-то служебные бумаги, количество которых в те времена было весьма умеренным. Но чаще всего и главным образом плоскость столика предстаёт в моей памяти как ристалище для шахматных сражений. Нет, на ней самой никаких квадратов не было, они возникали, когда из жёлтого бокового шкафчика с облупленной местами поверхностью извлекалась потёртая шахматная доска, откуда с манящим стуком-щёлканьем предвкушения высыпались на розовый пластик не менее затрапезные фигуренции… И они, и сама доска выглядели более чем невзрачно, однако ж игроков это ничуть не смущало и на остроте баталий нимало не сказывалось.
Между прочим, с Палычем к моменту первого визита в дизельную я уже свёл шапочное… нет, точнее – шахматное знакомство. Как раз недавно мы случайно совпали с ним на воскресном дежурстве в участковой избирательной комиссии – и там скуки ради сразились за доской, причём мне удалось победить прямой атакой на короля с жертвой слона…
Кстати о комиссии-то этой самой – вам не попадались на глаза мои заметки о выборах позднесоветской поры? Я их не так давно как раз в «45-ке» публиковал (см. там 4-ю главку с заголовочком «Какие выборы, о чём вы?»). Так и тянет вставить их (заметки то бишь) сюда – будут как раз к месту… Но как раз места экономии ради ограничусь лишь одним кусочком. Ну, а для тех, кому придётся лишний раз осиливать знакомый текстик, материнскую, так сказать, мою матрёшку, – я в качестве бонуса размещу внутри парочку свежих, росточком поменьше…
Стало быть, берём указанную в ссылке мать-матрёшку и вылущиваем оттуда негромоздкую цитатку:
Избирательный участок оборудовался в актовом зале школы. Две обитые кумачом урны приставлялись к полутораметровым мраморным бюстам вождей, и лучшие юные пионеры, мальчик и девочка, несли почётное дежурство, салютуя каждому, кто опускал бюллетени в прорези. Занятие, прямо скажем, не из весёлых, и мы в паре с Верочкой, первой красавицей четвёртого «б», чтоб оживить его, соревновались: в чью урну бросят больше бюллетеней, и старались пригласить к своей каждого, пришедшего исполнить «гражданский долг» (что это значит, никто не знал да и узнать не стремился).
С Верочкой нас связывала любовь-соперничество…
До таких пошлостей, как удары портфелем по голове с её стороны и дёрганья за шёлковые локоны с моей, дело не доходило; состязание шло на равных – кто быстрее, дальше, выше… Ну, а тут вот – кто больше избирателей к себе заманит. Кончилось тем, что какая-то суровая тётка в кителе с орденами наябедничала завучу, и нас изгнали с позором, никакого наказания, впрочем, не назначив…
Остановим цитирование.
Любовь-соперничество…
Опять это коварное и неизбывно манящее слово, пусть и смикшированное добавкой через дефис, заставляет свернуть витиеватое моё повествование с основной дороги и – вопреки собственным зарокам – хоть на бегу коснуться заветной и запретной темы… Хотя кто мне её запретил? Да сам же и запретил. А почему?..
В самом деле – почему? Потому, наверно, что она неохватна и, увлёкшись ею, автор рискует позабыть обо всех остальных?
А ещё, быть может, потому, что, вспоминая о реальных людях, рискуешь задеть невзначай чем-нибудь неделикатным добрую о них память?
Или?..
Да ладно – хватит оправданий! Я царь или не царь в собственном тексте? – вставим раскавыченную цитату из полузабытого классика. И вспомним подсказку другого: чтобы избавиться от искушения, надо уступить ему.
А можно ещё проще: хозяин – барин.
Стало быть, распечатываем и вынимаем вторую матрёшку.
То бишь Верочку…
Да нет же! Никакая она была тогда, в четвёртом и пятом нашем классе, не Верочка, а самая что ни на есть Верка, однажды даже Салтычихой я её обозвал, когда нам на уроке истории рассказали об этой старинной злодейке. Задиристая, непокорная, бесшабашная, настоящий чертёнок в юбке…
…Визг экстренного торможения…
Нигде не уберечься от махровых штампов! Даже Пастернак, если верить автору его биографии в ЖЗЛ, называл так Цветаеву, причём без уменьшительного суффикса.
Конечно же, свят-свят-свят! – вовсе не чертёнок, а прелестная девочка-эльф с вьющимися шёлково-золотистыми локонами, а позднее – с вызывающей, возмутительной для училок чёлкой, – эта невинная деталь причёски почему-то считалась тогда зловредным влиянием дикого растленного Запада и порицалась жестоко. И юбка тут совсем не обязательный атрибут – частенько шастала она по школьному двору в штанах от лыжного костюма и невзрачной курточке. Именно в таком виде запомнил я её, когда в очередной раз залез покрасоваться на крышу театра – и она через минуту возникла передо мной тревожным видением. Ух, как я за неё испугался! И наорал свирепо – бедняжка аж смутилась, что случалось с ней крайне редко. Правда, то была не самая высокая крыша – не над сценой, куда я взбирался, если помните первую главу, по долгой и шаткой пожарной лестнице, а чуть ли не вдвое ниже, над зрительным залом, с лестницей намного короче и закреплённой прочно. Но всё равно дело рисковое!.. Особенно для девчонки… Теперь-то понимаю, что с вестибуляркой у неё был полный порядок – не зря же художественной гимнастикой занималась в секции ДФК… Всесторонне спортивная была девчонка, в отличие от…
Придётся отвлечься ещё на одно уточнение. Когда я присвоил своей зазнобе титул первой красавицы нашего класса, то чуть-чуть погрешил против общего мнения: фактически первых красавиц, вопреки арифметике, у нас было две, и голоса поклонников распределялись между ними примерно поровну. Вторую «первую» звали Наташа. При том, что она тоже была блондинкой, характером и темпераментом представляла полный контраст Вере. Да и волосы у неё были хотя и светлые, но вовсе не шелковистые, как у моей пассии, а желтовато-матовые, нечто вроде миниатюрной копёшки, состоящей из тоненьких и волнистых латунных проволочек. Если кому-то моё сравнение (увы, не нашёл лучшего) покажется не очень-то эстетичным, замечу, что в натуре головка выглядела как на аккуратной куколке. Сравнение с куколкой опять-таки прошу не считать негативным. В целом Наташенька была не менее прелестной, чем моя избранница, и поклонения второй мальчиковой половины нашего класса вполне заслуживала. К этой половине принадлежал и Лёня Карташёв, и мой гном-собрат по «Золушке» Валера Гамалей. Последний чувства свои выражал весьма неординарно: выворачивал наизнанку верхние веки (такая у него была анатомическая особенность) и наставлял на бедную девочку кровавый вампирий взгляд, отчего она едва не падала в обморок, в ужасе закрывала лицо руками и прятала голову под крышкой парты. Она и вообще-то была застенчивой скромницей и мямлей. И что ж вы думаете? Эти две столь не похожие друг на дружку претендентки на титул королевы красоты отнюдь не враждовали. Более того, всесторонне спортивная, отважная и строптивая Верочка заботливо опекала несколько неуклюжую Наташеньку. Так и стоит перед глазами случай на уроке физкультуры, когда она, неловкая, сорвалась с невысокого, по счастью, турничка прямо головой в мат. Чудом ничего не повредила, но испугалась и расплакалась – и Веруня нежно её жалела и утешала, прям как сестричку родную… Так что две наши первые красавицы между собой очень даже ладили, при том что близкими подругами не были.
А вот наше с Верой соперничество было, как я уже говорил, всесторонним и проявлялось в чём угодно. Ну, например, в конце четвёртого класса должны были меня, тогда ещё не смещённого из председателей, послать на престижный слёт по случаю очередной годовщины Всесоюзной пионерской организации, проходивший на стадионе «Динамо»…
Вы, нынешние ростовчане, которым от того уютного стадиончика, пышущего бурной жизнью и яро зеленеющего (указанного в первой главе как место, где провёл с нами единственную тренировку легендарный футбольный маэстро), досталась лишь обглоданная кость, неизвестно кому и для чего предназначенная, – сможете ли представить, как сверкал разноликой жизнью этот каменно-асфальтовый сегодня пустырь? Нет, само-то поле футбольное с беговыми дорожками вокруг сохранилось, отгороженное от внешнего мира узкоячеистой сеткой чуть ли не десятиметровой высоты, но ни трибун, ни табло, ни густых тополиных зарослей – не только они, но и вся растительность истреблена под корень. И даже от громокипящего в пору книжного бума начала девяностых богатейшего базара на необозримой прилегающей к футбольному полю территории с толпами не протолкнись по выходным да и в будни не пустующей осталось лишь полдюжины ларьков, торгующих учебниками и канцтоварами, да и у тех покупателей негусто.
Но мне-то полинялый ныне газон помнится совсем иным! Ярко-изумрудным, дышащим, источающим бодрящий аромат свежестриженой травы… Чего только не происходило на нём да около. Если рассказать обо всём, потребуется отдельная главка, а то и не одна. Поэтому, чтобы окончательно не затупить бритву Оккама, намечу лишь пунктир: в северные ворота я в игре на первенство университета забил гол правым коленом; а с восточной боковой линии меня вынес в аут подкат со спины студента-историка, чью фамилию не помню, зато помню, как он впоследствии, в мою мореходкинскую пору, попрошайничал в Кировском сквере и мы с Анатолием Борисовичем угощали его в «Радуге» портвейном…
А можно ли забыть прекрасный античный бег Вовки Торбочкина в эстафете 4 по 200, где он, приняв палочку от отставшего предшественника, в доли секунды стремительными махами – так и хочется написать крыльев, но нет, всё-таки ног, – настиг бегущего впереди соперника, а потом стал щёлкать одного за другим и остальных так, что даже мой приятель-одноклассник, скептик и всезнайка Толя Бодин, восхитился: «Кто это бежит так красиво?» – и я в ответ обронил небрежно: «Да это друг мой Вовка с нашего двора»…
Или экзотическую игру под названием мотобол? Знаете, что это такое? Футбол на мотоциклах! Да, и на таком довелось мне побывать матче. Зрелище отчасти комичное – мотоциклисты, пинающие мяч ногами, не покидая сёдел и выпуская в сторону зрителей дымовую завесу удушающих газов…
С удовольствием рассказал бы я и о том, как мы с Лынечкой, уже девятиклассниками, ходили ранней осенью на тренировки по лёгкой атлетике к Эдуарду Максовичу, тоже упоминавшемуся в начальных главах, и о том, как помог Верочке (совсем другой, однокурснице моей филфаковской) сдать зачёт по физре в беге на 400 метров – семенил сбоку по травке, словно таща её на невидимом буксире, а потом сам, на последнем издыхании, покорил дистанцию аж в 10 тысяч, пролегавшую почему-то не по беговым дорожкам, а вокруг трибун…
В те славные времена Леонид Григорьян, тоже, судя по всему, динамовский завсегдатай – там ведь и дублёры знаменитого СКА официальные матчи проводили – сочинил стишок с такой начальной строкой:
А рядом с кладбищем бушует стадион…
Теперь он по уровню децибел ничуть не отличается от кладбища…
Целый реквием у меня по стадиону «Динамо» получился… А ведь вовсе не собирался его сочинять. Кто ж это водит моим пером?..
Но довольно о грустном. Вернёмся к Верочке.
Итак я, скорее всего опять из-за музыкальной школы, не смог блеснуть присутствием на помпезном пионерском слёте, и отправили туда вместо меня мою любезную. И – тут уж явная её победа: широкоформатное алогалстучное фото образцовой пионерки (белая блузка, правая рука вскинута в салюте над белой же пилоткой) вывешено было на стенде областного краеведческого музея – и пылилось там много лет, едва ль не до конца нашей школьной поры, а то и дольше. И всякий раз, когда мне случалось бывать в музее, при виде этого фото сверлила завистливая мысль: «На её месте должен быть я!». Так что создатели будущего хрестоматийного фильма ставшую крылатой фразочку, сами того не подозревая, позаимствовали у меня.
Наш подростковый роман завязался, по моей памяти, в классах третьем-четвёртом (Верочка же, как я узна́ю очень-очень нескоро, вела отсчёт аж с первого!), достиг кульминации в пятом, продолжал терзать мою душу в шестом и мало-помалу увял к седьмому, когда в классе появилась новенькая покорительница сердец. Дабы не создать о себе тогдашнем ложное представление как об отъявленном ловеласе, должен признаться, что совсем наоборот, в отношениях с ровесницами был довольно робок и в собственной для них привлекательности отнюдь не уверен. Получилось так потому, что ни во дворе моего детства, ни в соседних дворах девчонок близкого возраста не было, водился я лишь с пацанами, и любая пигалица казалась мне ослепительной красавицей, неземным созданием, вызывающим лишь восхищение. Видимо поэтому, став первоклассником, я сразу влюбился в ту, с какой усадили меня за парту, а после перевлюблялся в следующую, с кем сводила судьба. А судьба в лице учительницы начальных классов Надежды Тимофеевны почему-то регулярно меняла мне соседок, и очередная мгновенно затмевала в моих мыслях свою предшественницу. Причём, глядя на прежнюю соседку неделю спустя, я удивлялся: и что могло меня привлечь в этой замухрышке?
Представления же о любви были у меня сугубо романтические, почерпнутые из книг. Поэтому, когда пришёл черёд Верочки (нет, за одну парту мы с ней никогда не попадали), то и её я отождествлял с любимыми книжными героинями. Какими именно? О, всех и не припомнить! Для этого надо перелопатить заново Жюль Верна, Майн-Рида, Фенимора Купера, не пропустить Дюма-пера с его Констанцией, Мерседес и Дианой, не забыть об Изольде, Джульетте, Кате Татариновой, Бекки Тэтчер… не будем продолжать список, он необъятен… Это бы всё ладно, но на пике увлечения Верочкой меня вдруг и нуднейший «Гранатовый браслет» зацепил, и я даже накропал любовную записку с инициалами Г. С. Ж. Правда, ума хватило не посылать её по адресу. Так что, при всём нашем удалом соперничестве, в глубине души я держал свою любимую на высоком пьедестале и восхищался ею как недоступным идеальным существом…
Прошу прощенья за надорванное фото, изображающее новогодний утренник 1959 года, как раз мы четвероклассники. Не обидно, что трещина перечеркнула лицо автора: главное – моя героиня, с пышным бантом слева за моей спиной – в костюме Снежинки, надо полагать? Или кого?.. – вышла отлично. Ещё из фигурирующих в моих мемориях попали в кадр Лёня Карташёв (он же Лынечка) в образцовом облике Деда Мороза и партнёр-барабанщик Игорь Реуцков – тот, что – помните? – «кушал» на уроке физики. Чего мы такого барабаним – забыл напрочь
Особенно ярко проявилось это моё чувство, когда мы, окончив пятый класс, отправились на пароходе в Сталинград (о чём я недавно, где-то ближе к началу главы, вскользь упоминал). В те достопамятные времена было заведено школы отдавать в шефство разным производственным предприятиям. Пятой досталось, в частности, Волго-Донское речное пароходство, а нашему пятому «б» – пароход «Юрий Крымов»…
Все, я думаю, знают, что пароходами называют по традиции любые суда, независимо от наличия парового котла, но писательская серия, к которой принадлежал «наш Юрка», как ласково-панибратски называл его Лёня Карташёв, состояла из пароходов натуральных, колёсных, венгерской репарационной постройки начала пятидесятых.
«Юрий Крымов» – колёсный двухпалубный пассажирский речной пароход, построенный в Будапеште (Венгрия) в 1954 году.
Судно получило название в честь Крымова Юрия Соломоновича (1908–1941) – советского писателя. После постройки судно поступило в Камское речное пароходство, где было приписано к Перми (тогда ещё носившей имя Молотова. – О. Л.), а в 1956 году передано в Волго-Донское речное пароходство, порт Ростов-на-Дону.
С 25 по 30 августа 1965 года на судне совершили по блату путешествие в Волгоград и обратно Олег Лукьянченко с другом и одноклассником Игорем Грудининым. Тогдашний капитан был мужем доброй приятельницы Олеговых родителей и бескорыстно предоставил юношам такую возможность. И вовремя! Ибо в феврале 1967 года пароход передали в Днестровское речное пароходство, где он был приписан к Тирасполю (Молдавская ССР). Затем до 1973 года судно использовалось как плавучий дом отдыха в Днестровском лимане в Каролино-Бугаз (село в Овидиопольском районе Одесской области, Украина). С 1973 года находилось в Тирасполе, где выполняло функции плавучей гостиницы на Днестре, рядом с гостиницей «Аист». В начале 1990-х годов пароход «Юрий Крымов» был продан в Румынию, где впоследствии был утилизирован.
Конец почерпнутой из Интернета справочки (с некоторыми авторскими дополнениями!). Как говорится, и на том спасибо, что не взорвали, как «Адмирала» (см. гл. II).
Ну, а нам «Юрий Крымов» достался, стало быть, в расцветную пору своего существования…
Знакомство с ним (пароходом, а не человеком) мы свели ранней весной 1960-го: лёд уже сошёл, но влажный снежок с неба густо планировал. И тогда же совершили пробный рейс – от Речного вокзала (оба здания которого уничтожат в позднесоветскую пору) до грузового порта в русле Старого Дона.
Команда приняла нас как родных, нам показали всё – от котельного отделения до ходовой рубки, где нас особенно восхитило золотое сияние неведомых рычажков и приборов, и самое главное: славному пятому «б» обещано было сразу по окончании учебного года бесплатное путешествие в Сталинград и обратно: через рукотворное Цимлянское море и 15 шлюзов Волго-Донского канала!..
На дворе, сверкая щедрым солнцем, дочиста отмытым от недавних пыльных бурь частыми грозами, цвёл и благоухал май 1960 года, только что пересёкший свой экватор. Оттолкнувшись от причальной стенки, «Юрий Крымов» по широкой дуге стал разворачиваться на 180 градусов, казалось, перегородив при этом донское русло чуть ли не до левого берега с его уже перенаселённым песчаным пляжем и густой свежезелёной рощей (зверски истреблёнными перед мундиалем 2018 года), а после запыхтел, выгребая лопастями вверх по течению. Путешествие началось.
Продолжение следует
© Олег Лукьянченко, 2025.
© 45-я параллель, 2025.