Олег
Лукьянченко

Глава III. Карьера

Продолжение.
Предшествующие фрагменты см.:
1. Глава I
2. Глава II
3. Глава III (начало 15 октября 2024)
4. Глава III (продолжение 1 ноября 2024)
5. Глава III (продолжение 1 июня 2025)
6. Глава III (продолжение 15 июня 2025)
7. Глава III (продолжение 1 июля 2025)
8. Глава III (продолжение 15 июля 2025)
9. Глава III (продолжение 15 марта 2026)
10. Глава III (продолжение 1 апреля 2026)

Непосредственным моим шефом стал теперь заместитель начальника по учебной работе Юрий Георгиевич Глотов. Занятно будет сравнить его с боссом номер один Николаем Алексеевичем Юрковым…

В целом они составляли контрастную пару. Оба среднего роста, но в остальном – никакого сходства. Корпулентный, грузный, коротко стриженный, с тяжеловесной походкой Николай Алексеевич и – не то чтобы худой, но поджарый, подвижный, стремительный, с длинными кудрями, едва начинающими седеть, и кое-где проглянувшими залысинами Юрий Георгиевич. Различие внешностей подкреплялось таковым же в темпераментах: типичный флегматик Юрков и явный сангвиник Глотов. Выразительная деталь: двери их кабинетов выходили в общую приёмную, но посетители начальника дожидались разрешения войти перед закрытой, а к первому заму народ валил в распахнутую, причём его разговор с одним посетителем мог прервать кто-то другой, а того некто третий – и дальше по знакомому уже нам принципу матрёшки. Метод Глотова имел как достоинства, так и изъяны. У большинства зашедших к нему решение вопроса занимало секунды, и заставлять сотрудника ждать, пока уйдёт прежний посетитель, было нерационально. Но случалось частенько, что с каким-то новым решение проблемы затягивалось, а тем временем появлялся и третий, и четвёртый… и тогда первому приходилось сидеть скучать, теряя время впустую. Однако ж в целом такая практика себя оправдывала.

Стало быть, главный начальник являл собой олицетворение авторитарной системы управления, а его первый зам – сугубо демократической. Ярлыки эти, разумеется, чисто условные. Приобвыкнув к манерам каждого и заняв со временем место за столом совещаний высшего руководства, я убедился, что Николай Алексеевич брал за образец именно «сталинский стиль», хотя отнюдь не был человеком жестоким и недоступным. Я, участвуя в таких совещаниях, при обсуждении какой-нибудь неоднозначной проблемы ставил перед собой, спортивного интереса ради, вопрос: сумею ли угадать начальственное решение. Прежде чем его объявить, он обращался ко всем присутствующим, и каждый имел право предложить свой путь решения проблемы. Чаще всего при этом я чувствовал, что решение им уже принято и он лишь хочет проверить, не ошибся ли в чём-то существенном. Нередко мнения высказывались разные, но моё почти всегда совпадало с итоговым, сформулированным Юрковым в качестве резюме.

Объяснюсь во избежание неверных толкований. А то вдруг кто-нибудь подумает, что я сидел глядя в рот хозяину кабинета и подхалимски старался угадать его мнение, чтобы угодить ему. Как уже сказано, интерес у меня был чисто спортивный, или, если хотите, психологический. Но, что самое удивительное, начальственное решение, мною угаданное и заранее высказанное, на практике оказывалось и самым разумным.

Итак, если сказать, что Юрков был умелым штурманом корабля под названием мореходка, то Глотов, несомненно, его мотором, главным двигателем; не зря ж он и по образованию был судомехаником, и преподавал предмет под названием ДВС («двигатели внутреннего сгорания»), причём преподавал талантливо.

В том, что и в 80-е годы Юрков оставался верным «сталинистом», я убедился по некоторым его высказываниям уже после моего ухода из мореходки, когда мы с бывшим моим боссом разок-другой сиживали в одной компании за скромным застольем в «седовском» корпусе, где размещалось, если помните, дноуглубительное отделение, отмечая, скорее всего, полуюбилей Анатолия Борисовича и ещё чей-то день рождения…

Я отнюдь не о политике, а всего лишь о человеческих качествах. Тот же Палыч, случалось, встревал в бесконечный и неразрешимый спор с лаборантом не помню какого кабинета Понуровским, убеждённым антисталинистом. И что же – за грудки они друг дружку хватали, кулаками по столу стучали, злобную пену изо рта роняли? Да ничего подобного! С мягкой ехидцей подтрунивали друг над другом и расставались преисполненные, как и раньше, взаимного уважения и симпатии.

Свернули тему. Возвращаемся в мореходку.

А вот с Глотовым – даже не припомню, чокались ли мы бокалами хоть единожды, даже в его 50-летний юбилей, выпавший как раз на период укоренившегося нашего сотрудничества. Зато нашлась у нас общая почва для обсуждения – и стала ею вот именно что изгнанная из учебных планов литература: Юрий Георгиевич был увлечённым книгочеем. Точнее, сконструирую по случаю ещё один неуклюжий неологизм – журналочеем. Причём признавал он, когда мы впервые на эту тему разговорились, один-единственный журнал – «Иностранную литературу». В отечественных, полагал он, ничего интересного быть не может. И тут мне удалось его переубедить. Специально для него я составил перечень родных пишущих по-русски авторов, которых стоит, и непременно стоит прочитать. Для ровного счёта перечень этот я назвал десяткой. Любопытно будет сейчас вспомнить, чьими же именами и творениями удалось мне поколебать строгое неприятие моего шефа?..

Вспоминаю не системно, а навскидку, что первое стукнет в голову. Ну, к примеру, «Морской скорпион» Фазиля Искандера – напечатанный не где-нибудь, а в «Нашем современнике» (1976 год – номера искать лень, кому интересно, погуглите или пояндексите сами).

«Путешествие дилетантов» Булата Окуджавы в «Дружбе народов» (тоже 1976?). «Исторический роман / сочинял я понемногу…» Очень любил я тогда эту вещь, хотя и морщился от кой-каких ляпов, а потом с двойственным чувством читал ехидную рецензию великолепного зоила Бушина, который насобирал этих ляпов десятки, и справедлив был почти во всём – но злобствовать-то зачем?

Дальше – Юрий Трифонов, прежде всего, конечно, с «Домом на набережной» в «Дружбе народов» и великолепной книгой «Старик»… А также посмертной публикацией «Время и место» в той же «ДН», это уже позднее, в 1981-м…

Валентин Распутин – «Прощание с Матёрой» («Наш современник», 1976). Да-да, я всегда ценил авторов из разных идейных, так сказать, лагерей, ориентируясь исключительно на достоинства самих текстов. Правда, тогда я почему-то не воскликнул удивлённо: «Ба! Да ведь наш ростовский Владимир Фоменко написал свою “Память земли” на 15 лет раньше!» Это имя уже мелькало у меня в связи с прокатом по гребню свежевыделанной Цимлянской плотины, а чтобы расширить нашу панораму, даю ссылку на своё эссе к 100-летию земляка и старшего товарища: щёлкайте, не пожалеете! – сюда.

Итак, промежуточный итог: Искандер, Окуджава, Трифонов, Распутин, Фоменко. Но это лишь пятёрка. Исторической точности ради замечу, что пятый в моём списке не значился – то ли в периодике светился редко, то ли я тогда ещё не оценил его по заслугам…

Идём дальше. Василий Аксёнов… Юношеская моя да и много чья любовь в описываемую пору отметился в «Новом мире» «Круглыми сутками нон-стоп» и «В поисках жанра»; кажется, тоже мы его положили в свою копилку, хотя и без особого восторга. Это шесть в сумме получается?.. А где ж ещё четверо для круглого счёта? Может, их и не было?..

Ох! Что за непростительный провал в памяти! А как же весьма ценимые мною Константин Воробьёв и Виктор Курочкин («На войне как на войне» я даже на уроках курсантам читал!)! Да ведь в том же на удивление плодовитом 1976-м (явное следствие напрочь развеянного ныне «духа Хельсинки») наконец-то и владимовские «Три минуты молчания» отдельным изданием вышли – роман, который я и по сю пору считаю лучшим в русской прозе второй половины прошлого столетия. Вот вам уже девять! Ну а на десерт никак не обойтись без расписавшегося как раз тогда вовсю Катаева: череда завирально-крамольных повестушек в «Новом мире» – и там же главный, конечно, бестселлер конца семидесятых с пышным заглавием-цитатой из пушкинской Марины – «Алмазный мой венец».

Это был не просто бестселлер, но и популярная шарада: читатели затаив дыхание гадали, кто же реальный скрывается под замысловатыми псевдонимами Командор, Королевич, Мулат и т. д. (у автора все, кроме Командора бишь Маяковского, с маленькой буквы). Основную их часть мало-мальски начитанные разгадчики с большим удовольствием находили сами, но некоторые прозвища поддавались идентификации с трудом, а то и вовсе ускользали. Стало ходить по рукам руководство (продолжаю бесконечный ряд каламбуров с этим корнем – в дальнейшем сей приметным поплавком выныривающий приём акцентировать не буду, замечайте сами!) по расшифровке, составленное анонимным эрудитом. Кстати, нечто подобное произошло и со мной, когда грянул скандал, вызванный «Провинциздатом». Там, правда, «срывание всех и всяческих масок» случилось не в пером писанных шпаргалках, а на журнальных страницах. Любознательные могут открыть «Ковчег» № XVII (2/2008) на с. 252. Если, конечно, где-нибудь его найдут.

Ещё несколько слов о Катаеве. Словесный искусник, каких мало, он, однако, никогда не вызывал моих читательских симпатий. А уж человеческих – тем более. И его «Волны Чёрного моря» не волновали совершенно, а в них даже и «… парус одинокий». Помню, подростком удивлялся: с чего это дети из интеллигентной семьи так уж пресмыкаются перед каким-то портовым босяком? Потом-то я догадался, что так подчёркивалась руководящая роль рабочего класса.

Она, между прочим, сохранилась и до мореходкинских моих дней. Как-то в пору августовской сессии сидим мы вчетвером: Лилия Петровна, Анатолий Борисович, я и ещё одна дама, завбиблиотекой училища, проверяем диктанты в удалённой ото всех ходов и выходов аудитории первого этажа с окнами во двор. По случаю приятной летней погоды окно настежь – вдруг влетает в него и падает – по счастью, на пол – увесистая каменюка. Я глядь в окно – а там злобно скалится работяга-плотник, чья мастерская как раз под нами в полуподвале располагалась. «Ты чего, – говорю и пальцем у виска кручу, – тут же люди!» – «А вы зачем меня водой облили?!» Кто там его облил – так и не выяснилось, но дамы наши пожаловались Юркову. Тот же посочувствовал, но мер никаких не принял: это ведь рабочий класс, сказал, – гегемон! Потом-то я с этим плотником не то чтобы подружился, но корректные отношения наладил. Даже регулярно приходил к нему набрать опилок для Мурзика (о нынешних «наполнителях» мы тогда слыхом не слыхивали). А Николай Алексеевич, с этаким мягким цинизмом, и своего шофёра Лёню гегемоном обзывал. К тому времени тот сменил моего старого знакомца дядю Колю (см. начало главы), который после водителем скорой устроился. Тут же к случаю приплету и ещё байку. Как-то нам вдвоём с начальником довелось представительствовать на некем общественном мероприятии в ДК Вертолётного завода, что на улице Ленина, неподалёку от одноимённой площади. Туда мы прибыли на персональной «Волге», а потом «гегемона» по каким-то причинам босс отпустил. Обратно до площади топали пешком, а там, на троллейбусной остановке, шеф этак смущённо спрашивает: «Олег Алексеевич, а на каком маршруте мне до центра добраться?» …

Ладно, продолжим всё-таки о Катаеве. Значит, уже школьником почуял я хребтом фальшь в его сочинениях, по «Волнам» тетралогии так до берега и не доплыл. «Сына полка», нетолстую книжицу, в пятом классе осилил, но запомнил оттуда лишь виртуозную авторскую градацию цветов воды, в которой купали героя. Зато когда пошёл поздний цикл повестушек со «Святым колодцем» и «Травой забвенья» во главе, тут, конечно, вник и проникся. Но ещё до того, как прочитал эти повести в книжке, попалась мне публикация отрывка в софроновском «Огоньке» – и там я споткнулся об такие примерно строки, не вошедшие в книжный текст: «Я мог бы стать писателем потерянного поколения, подобно Ремарку и Хемингуэю, но от этой участи меня спасла революция». Вот так вот – революция спасла от участи стать великим писателем!.. А по ходу чтения «Алмазного венца» поймал я себя на такой мысли: сколотил автор фанерный театрик марионеток из знаменитых своих современников с трагическими подчас судьбами, забавляется ими по собственной прихоти и про себя хихикает: какие вы ни развеликие, а давно в могилах, я же и поныне здравствую, обзову вас как захочу, и никто возразить не сможет… Никому не навязываю своего восприятия, но коли именно таким оно было при давнем уже чтении, с чего бы это скрывать? Ведь даже в финале долгой и благополучной жизни этот второй по рангу после Набокова русский прозаик, как он публично сам себя называл, ухитрился лизнуть на прощанье едва живого горбачёвского предшественника, чью фамилию сейчас не всякий вспомнит…

Завершая тему «десятки». И за её пределами были славные имена. Как не сказать о прекрасном Юрии Казакове, строгом Василе Быкове, даже о заумном и занудном Андрее Битове, который никогда не был мне близок, но которому я всегда, как говорится, отдавал должное и тоже рекомендовал и Юрию Георгиевичу, и собратьям по Клубу четырёх коней. Как сейчас слышу: Володя Жигулин, с лёгкой ехидцей и мягким одесским «жь», цитирует (из «Улетающего Монахова» – в «Звезде», кажись?): «новая жьена, молодая квартира…»

Итак, литературная тема сблизила меня с Глотовым – не до такой, конечно, короткости, как с членами клуба, но до ощутимой степени доверия и взаимопонимания. Приведу в подтверждение эпизод, в этом смысле, может быть, и не самый показательный, но любопытный и в чём-то даже символичный сам по себе. Сидим мы как-то поутру в его кабинете, рассвет уже не «колышется», а уверенно застыл штилевой завесой… И с посетителями затишье. А за окном, на дальнем берегу (метров шестьсот, если по прямой) с золотым пляжем и изумрудной рощей (ныне напрочь уничтоженными, как я уже писал в одном из предыдущих фрагментов), соперничают в яркости с раннелетним солнышком натриевые фонари-коромысла – вытянутая вдоль берега гирлянда… Вероятно, одна и та же мысль пришла в наши головы синхронно, но кто первый высказал её вслух – точно не помню. Юрий Георгиевич пролистал телефонный справочник, набрал подходящий номер… Через минуту фонари погасли. Так мы с шефом проявили, выражаясь штампами публицистики брежневских времён, – активную жизненную позицию. Но в чём же тут символика? – может спросить дотошный читатель. Да в том, что – полвека минуло с тех пор, вожделенные «перемены», кои недавно я поминал, перелопатили вдоль и поперёк родные просторы, сменились поколения и общественно-экономические формации (честно говоря, не очень понимаю, что это такое, но надо ж свою образованность показать!), не говоря уж о том, что тогдашние копейки, какие мы платили за электричество, распухли теперь в тыщи и мильоны деревянных рублишек… А гирлянды фонарей по-прежнему уныло поливают своим ненужным сиянием городские улицы и жилые кварталы в светлые Божьи дни…

Ну так вот: постепенно стал я для моего непосредственного руководителя, что называется, правой рукой. А так как оба главных начальника не имели оснований быть мною недовольными, то мало-помалу в глазах и преподавателей, и иного персонала молодой, едва тридцатилетний сотрудник вырос до фигуры, выразимся скромно, достаточно авторитетной. Но не для всех. Как это выяснилось, когда я вновь попал на борт нашего учебного судна под начало моего недруга капитана. Четыре года минуло с моих первых рейсов, однако ж он обо мне не забыл.

А оказался я снова на борту «Лунина», потому что начальство, в знак благосклонности, стало готовить меня к загранке. Почему предварительной ступенью для этого стал не покидающий отечественных вод пароходик, где я к тому же побывал четыре года назад, я так и не понял…

Сейчас, когда уже не одно десятилетие границы родной страны открыты почти для любого, не всякий и поверит в когдатошний «железный занавес». Но в позднесоветское время, куда я пытаюсь погрузить читателя, возможность регулярно бывать за кордоном относилась к числу привилегий, доступных немногим. Не будем трогать дипломатов, оставим в покое военные контингенты в «странах народной демократии», не станем касаться элитных творческих коллективов вроде Большого театра или ансамбля «Берёзка» – ограничимся представителями самых скромных профессий. Из них загранпаспорта имели служащие Аэрофлота, проводники международных вагонов, водители фирмы «Совтрансавто»… Ну и, само собой, моряки дальнего плавания. Их загранник назывался просто: «Паспорт моряка». Вот только получить его было не так уж просто. Для этого требовалось подтвердить свою лояльность к советской власти, пройдя процедуру «открытия визы». Занимался этим делом райком партии, на бюро которого вызывали претендентов. И надо сказать, некий трепет пред этим… прыгающие на перо слова «синедрион», «ареопаг» и т. п. тут не годятся, скажем проще – высоким судилищем – испытывали даже стократ проверенные люди. Как сейчас вижу: стоит перед дверью всевластного кабинета наша мореходская группка, и вот вызывают «на ковёр» Юркова. И этот с немалым стажем более чем солидный наш руководитель, грузный и неповоротливый, привычный, как мы помним, не к пешему хождению, а к продавленному сиденью персональной «волжанки», услышав свою фамилию, поспешно семенит по скользкому скрипучему паркету, как на невидимых лыжах… А он ведь не впервые там бывал, и, казалось бы, чего ему торопиться… Да, картинка забавная, но я вспоминаю о ней вовсе не с тем, чтобы уколоть задним числом уважаемого мною человека, а дабы показать наглядно живой нерв тогдашней иерархии. Впрочем, только ли тогдашней? Разве не испокон веков на Руси в обычае трепет и благоговение низшего перед высшим, и разве сомнительные эти достоинства куда-то делись сейчас?..

Прочь риторические вопросы! Соль не в них, а в том, что я и полуминуты не задержался перед вершащим судьбы столом – и самым рутинным образом получил заветную визу; не помню даже, чтоб меня хоть о чём-то спросили. За десять лет до того, на университетском парткоме, перед многажды и разносторонне уже описанной студенческой поездкой в Польшу, и то пытались заморочить голову и завести в тупик. Так, глава нашей военной кафедры полковник такой-то, позднее член донской писорганизации по разряду военно-патриотической литературы (подходящая цитатка всё из того же «Провинциздата»: «Наша организация делится на русских, евреев и военно-патриотических писателей»), озадачил меня вопросом: а на какой реке находится город Вроцлав, чей университет нам предстояло осчастливить своим визитом. С географией я всегда был на ты и не задумываясь ответил: Одер. А надо было сказать – Одра, польское название, а отнюдь не немецкое. Но и тот политически не выверенный ответ никаких последствий не имел – стопроцентно все, кого включили в группу для поездки, получили на неё добро. Так и с моим паспортом моряка всё прошло без сучка без задоринки.

Но это случилось уже после моего июльского пребывания на «Лунине», и несколько слов о том рейсе сказать всё же придётся. Из памятных событий отмечу экзотическое купание посреди Чёрного моря, когда можно было прямо с борта нырять в бездонную глубину, а упрямая вода упорно выталкивала обратно; так и не укушенный близкий локоть негостеприимного батумского причала, который отказался нас принять – и пришлось, не пощупав подошвами аджарского берега, телепать обратным курсом аж до самых Сочей; ну и, на закуску, шлюпочные учения под Анапой, где я, грубо нарушив строгие правила техники безопасности, не дозволяющие пользоваться ёрзающим штормтрапом (такая ерунда в сравнении с шаткими пожарными лестницами моего детства – вспомните гл. I!) в обуви без задников, благополучно тем не менее спустился в шлюпку, а после вскарабкался на палубу, не обронив ни одного из своих сланцев – дальних родичей известных читателю вьетнамок, мягко пружинивших некогда по тротуарам и аллеям Варшавы, Вроцлава, Кракова, Закопане… и массы других городов и местечек братской Польши. Да-да, в те времена это определение было не только пропагандистским клише, но и живой реальностью. Что, надеюсь, наглядно было продемонстрировано моими клиповыми кадрами, раскрывающими эту тему (см., кто подзабыл, первые две главы – ссылки, как всегда, под заголовками).

Так вот. Без всяких приключений вернулись мы из рейса и стали на привычном причале завода «Красный моряк». Случалось, что «Лунин» швартовался и у городской набережной, на траверзе экипажа № 2, но, чтобы попасть туда, нужно было пройти под знаменитым нашим железнодорожным мостом, не разводным, а подъёмным. Его центральный пролёт поднимался над фарватером для пропуска судов двумя мощными башенными кранами лишь в определённые часы, поэтому стоянка на «Красном моряке» была основной. И вот когда мы туда пришли, и я уже собирал вещички, меня пригласил на дружеский завтрак второй помощник капитана (имя не называю, потому что, увы, не помню). Человеком он был в команде новым, ко мне, в отличие от своего «мастера», относился благожелательно, к тому же оказалось, что он то ли снимает жильё, то ли владеет собственным (детали подзабыл, а выдумывать не хочу – общий принцип всех моих воспоминаний) в прибрежном посёлке, в двух шагах от причала. И как я ни спешил домой, перспектива провести погожий утренний часок в тени раскидистых абрикос, сплошь увешанных сочными ало-золотистыми плодами, показалась мне соблазнительной. Проницательный читатель мог бы тут предположить, что пригласили меня неспроста, а с какой-то конкретной целью. Положим. я и сам догадался, что второй помощник обхаживает меня, имея в виду помощь в поступлении традиционного «племянника», но мужик он был симпатичный, погода и обстановка – располагающими, и как бы там ни было, мы с обоюдным удовольствием усидели под аппетитную, летнюю по содержанию домашнего приготовления закусь бутылочку терпко-сладкой болгарской «тамянки», и я в ещё более приподнятом настроении вернулся на борт забрать чемодан и переключиться на сухопутный образ жизни. Но на пути к трапу меня вдруг тормознул невесть откуда взявшийся капитан:

– И куда ж это вы собрались, Олег Алексеевич?

– Домой, куда ж ещё, – недоумённо ответил я.

– А кто вам разрешил?

Я только пожал плечами, не зная, что ответить на столь нелепый вопрос.

– Придётся на сутки задержаться, – продолжал он, – я вас назначил вахтенным.

Такой каверзы я не то что не ждал, даже не предполагал её возможности – ни разу ни в прежних рейсах, ни в нынешнем руководителей практики вахтенными не ставили.

– Чегой-то вдруг? Рейс закончен, я вам больше не подчиняюсь, – не задумываясь ответил я и спокойно сошёл по трапу на берег. На соседнем причале спустился в привычный с детства пляжный катерок ПС, в просторечье «пээску», переправился на водную станцию «Аврал», что на противоположном берегу, а оттуда на первой же попутке помчался домой к молодой жене…

«Пээска» в разгар пляжного сезона переправляет ростовчан на левый берег. Обозначение ПС народ расшифровывал то как «пассажирское судно», то как «перевозочное средство».

Продолжение следует

© Олег Лукьянченко, 2026.

© 45-я параллель, 2026.