Павел
Грушко

Свет ₂₀₀₁

Миле Ансельм

Когда удачи нет и жить нелепо стало, тихонько молви: свет, лиха беда начало. Воистину чудно: в четыре буквы слово, а свет – во всё окно и радость рядом снова. Нездешняя заря тепло легла на плечи, и вроде бы не зря ты чадо человечье. Отныне по тебе любые испытанья, и всё в твоей судьбе находит оправданье. Четыре звука... Вслед – не много и не мало – животворящий свет, всех чаяний начало.

Быть ₁₉₆₄

Скатилось солнце в осень со спелых летних круч. На вертикалях сосен горизонтали туч. Ветшает свет осенний над оторопью вод, где рубища растений латает первый лёд. В распавшейся дуброве откроется на миг, что ты – избранник крови, её тепла должник, что мыслит лишь тобою безвременный хаос, где ты с твоей судьбою не деревом возрос, за целый мир в ответе, за чистоту и честь – ведь ты и есть на свете, и ведаешь, что есть.

Весы ₁₉₇₀

Кубинскому поэту
Элисео Диего

Всё крошится, всё клонится к нолю, то разрастётся, то увянет снова, а я – дитя неведомого зова – зачем родился, мыслю и люблю? Попав нежданно в эту колею, где я останусь муравьём былого, быть может, я вмещу в облатку слова небесный звук – и тем себя продлю? На плахе жизни, в торопливой смене поспешных жестов и обыкновений молчишь. Но вдруг, в качанье вечных чаш, на неустанном этом коромысле забьётся слово, тёплый отсвет мысли, разумный звук, застенчивая блажь.

Вечер в сентябре ₁₉₈₃

Снова осень с вялой пчелой и лиственной данью. Мокрый шум, тополя, собаки и ноль луны. Вечер чист, как старик, убранный к отпеванью. Ветер, колются звёзды, веки воспалены. Что ушло, – теперь намертво определилось. Время – ветром в лицо, морщит кожу у глаз. Жизнь моя, ломкая малость и огромная милость, ты была, ты хоть как-то, жизнь моя, удалась? Отвечает: зачем печься о том, что было? Видишь: ветер, костёр, лиственный непокой. Раздели без забот участь пепла и пыла. Жизнь в тебе, и ты в ней – вымыслом и тоской. Ветер, дымит костёр, влажное продолженье времени, – тучи летят ли, ты ли в завтра летишь? Жизнь моя, просто так – всё это одолженье?.. Вечер чист, как продрогший в мокром саду малыш.

Вне слов и вне вещей... ₁₉₇₈

Лене Кореневой

Всё это ₁₉₆₉

Сквозная нагота осенней чащи и то, как небо снизилось, скребя по лесу, по воде ненастоящей, качавшей отражённую тебя, – всё это у порога темноты в сиреневатых сумерках осенних, где листья падали, желтым желты, как вороха состарившихся денег, – всё это, будто странный мир иной, существовало так потусторонне, что я на миг единый стал не мной, а лесом и сосной с луной на кроне, тропинкой, огибавшей озерцо и плеском у мостков, парным туманом... Мне стало страшно, что твоё лицо могло остаться розовым обманом!.. Наутро там, где над стальной водой спала всё так же каменная глыба, – на дне стояла яшмовая рыба, на гальку положив плавник седой.

В эпоху Бахтина _{Март 2005}

Генриху Туроверу

В эпоху Бахтина и ясновидца Лосева тревожная страна опасливо гундосила убогие азы (побрал бы дьявол пса того!) марксизма и язы- кознания усатого. Вождь уважал язык не как языкознание, а как поток улик, добытых при дознании. К тому ж без языка не подобьёшь итоги: без языка – тоска берёт идеологии… Я в те поры долбил испанский на Остоженке, – улыбчивый дебил, не знал я ничегошеньки о светлом Бахтине и о провидце Лосеве… Они пришли ко мне, они меня не бросили... Целебен их завет, деянье их упрямое – не уставать от бед, искать само то самое.

Голубь в окне _{Октябрь 2000}

Голубь в окне, на обыденность нашу глядящий, – уж не с известьем ли он, что просрочены сроки? Всё обойдётся, надеюсь, и город галдящий милостью неба очнётся от горькой мороки. Всё ещё спят акварели твои и гуаши. Что бы тебе оживить поседевшие кисти? Голубь в окне, озирающий помыслы наши, – к нам он наведался только из птичьей корысти? Что ему надо, голубчику, – только ли крошек? Всё же, надеюсь, не с бухты-барахты в окне он. Уж не затем ли он жёсткие перья ерошит, что ниспославший его не на шутку разгневан? Что же мы вызов своим огорченьям не бросим? Тихим отчаяньем сами себя уморили… Скоро ли снег обелит нашу грязную осень? Только и радости всей – русый профиль Марии.

Третья сторона листа _1980–1998

Кириллу моей души

Есть третья сторона листа, исписанного с двух сторон, там обитает чистота без дат, событий и имён, – непознанная белизна, не воплотившаяся взвесь, и пониманье, что она, пером не тронутая, есть, покоя не даёт перу, – в сравненье с этой чистотой всё, что напишешь поутру, предстанет к ночи суетой. Какая глубь и широта в пространстве этом всех времён – на третьей стороне листа, исписанного с двух сторон...

Заглядывал в себя ₂₀₀₄

Лиле и Максиму Лившиным

Заглядывал в себя и доходил до края, и там клубилось то, чему названья нет, поскольку некто Бог – или Боязнь иная – не явность, а молва, вопрос, а не ответ. Заглядывал в себя и возвращался целым, почти всегда шёл дождь и серебрился сад, и было не понять – что за его пределом, какой на свете год, какой в краю уклад? О жизни знал лишь то, что довелось очнуться, и что слияньем стал неведомых кровей. О смерти знал лишь то, что с ней не разминуться, а есть ли в этой мгле просвет – пойди, проверь. Не мог уразуметь, когда возникло время, куда оно летит, на время ли оно? И замысел, – какой у этого творенья, и для чего о нём нам мыслить суждено? Заглядывал в себя, стыдясь и обмирая, почти всегда шёл дождь и сад был в серебре. Заглядывал в себя и доходил до края, и там один во всём себя искал в себе.

За розово-серым кустом тамариска _{4 декабря 2002}

Вике Колга

К вопросу ₁₉₇₁

Вопрос вопросов «Почему?», настырный пастырь поколений, ты не даёшь дремать уму, спасая люд от лютой лени. С тобою нам покоя нет, бываешь горек ты и сладок, ты нас наводишь на ответ, ты – нож на горле у загадок. Ты просишь нас изведать суть, охотишься за складной речью. Спроси меня о чём-нибудь. Я как смогу тебе отвечу.

Краюшка памяти ₁₉₇₂

Глотком воды я вспомнил ржавый бак и кружку на цепи, сырой барак и голод, походящий на простуду, — Урал и голод, в животе и всюду. Война. Не думать о еде. Но как? Накрывшись одеялом с головой, я вызывал виденья. Мне казалось, есть нечто, что испытывает жалость к моей здоровой хворости живой. Я думал: посильнее захоти, и, добрая, затеплится в горсти спасительная тяжесть — в забытьи я говорил: ну что ж, начну сначала — сейчас я досчитаю до пяти... Но сила сытая не отвечала. То униженье, вроде ворожбы, отчаянные детские мольбы о покровительстве у силы некой (ведь что-то нам должно служить опекой, когда мы неумелы и слабы!) — всё это оскорбление судьбы живёт во мне видением постылым, как ненависть к тупым и тучным силам, уставившим свои глазищи рачьи на малышей, заждавшихся удачи, но как во сне зубами ни скрипи, а наяву — пустынная посуда и голод, долгий, тяжкий, как простуда, да ржавый бак с водою на цепи.

Между не ска́занным и несказа́нным _{19 апреля 2008}

Леониду Перловскому