От редакции:
В начале этого года мы опубликовали подборку стихотворений Наталии Редозубовой «Тропинками узкими» (№3). Её последняя книга «Прориси» (2024) нашла отклик у многих поэтов и критиков, в том числе таких известных, как Ирина Роднянская:
«Прориси» – третья книга лирики Наталии Редозубовой после «Воздуха» (2017) и «Уверения» (2021). Немалые временные разрывы между этими поэтическими композициями свидетельствуют об углублённой работе, год от года вызревающей во внутреннем мире и творческом аппарате этого неординарного поэта.
Книга полна напряжённой экзистенциальной тревоги из-за «тектонического разлома», постигшего переживаемую нами современность, – таков тут один из неотъемлемых стихотворных мотивов. В нынешнем мире «кровавой измороси» и «тотальной боли» сомневающиеся, как сказано, могут увериться в метафизической возможности ада. Но: «неслышно, неявно, неведомо жизнь торжествует». Хотя на это «в начале пути полагается лишь надежда». И вместе с надеждой – молитва, к которой с целомудренной неназойливостью зовёт присоединиться поэт: «Боже, храни планету седьмую» – Землю нашу.
Павел Крючков:
К поэзии Редозубовой, слава Богу, не удаётся применять это странное слово – «почитать». Какое там! Напряжение её – безусловно, религиозной – лирики, замешенной, повторюсь, на открытом, хоть и не артикулированном доверии к драгоценному собрату-читателю (тому самому, из баратынских стихов, пусть и не вдвинутому в тему потомства), не отменяет для меня и памятного воспоминания об очаровательной пушкинской реплике из письма к старшему другу и наставнику: «Ты спрашиваешь, какая цель у „Цыганов“? вот на! Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг (если не украл этого)».
В этом искусстве, создаваемом одной из нас, дар песенности (высшей оценкой в устах Ахматовой, как мы помним, было «в этих стихах есть песня») мерцает как луч маяка, помогающего не сбиться с фарватера; нередко этот талант «дозаряжается» – творящемся в вашем присутствии рассуждением…
А сегодня здесь мы предлагаем вашему вниманию текст нашего автора Киры Ковровой, в котором размышления над стихотворными строками книги пробуждают воспоминания о лично пережитом, рождают мысли о текущих временах и общем ходе времени – и оборачиваются раздумьями о человеческой жизни и человеческой смерти, о вечном, которое проступает сквозь любое наше «преходящее»...
ББывают книги стихов, не гонящиеся за «спецэффектами» экспрессии, большого диапазона тем и возможностей, рифм, сюжетов и т. п. и т. д., но привлекающие внимание именно благородным аскетизмом – не наигранным, а отражающим вдумчивое и трепетное отношение к слову, целомудренностью в попытках коснуться трудно выразимого, а то и несказанного…
Книга Наталии Редозубовой «Прориси» – именно из таких.
Название книги сразу же ориентирует, чего от нее ждать. Мир – внешний и внутренний – важен и значителен постольку, поскольку в нём можно увидеть – прожить, запечатлеть – «прориси» Божьего замысла.
Семантическая «нагрузка» понятия, идущая от его происхождения («прорись» – прежде всего подготовительный этап для создания иконы или фрески и лишь затем – набросок в широком смысле этого слова), даёт понять, что в прориси меньше, так сказать, самостоятельности и своеволия, нежели в наброске, – необходимо прорисовать, не исказив, то, что уже существует. Велика ответственность, точны должны быть «глаз и рука» души – ведь окружающее порой страшно, болезненно, бессмысленно и безлюбовно настолько, что нет сил поверить – здесь есть Божий замысел?
Да и сам фонетический образ слова – двойное «р» с глухим «с» намекает на большой и непростой труд – прорисовать – «процарапать» – даже не «проявить»!
Именно с растерянности перед окружающим начинается лирический сюжет книги: первый раздел её называется «Очевидцы последних времен». Можно сколь угодно говорить о том, что стоит за этим ощущением – обострённое ли мистическое чутьё, влияние ли определённых личностей, книг, концепций или так претворяется жизненная горечь от конкретных событий в собственной жизни – очевидно то, что для «лирического я» в этой части книги ощущение «конца при дверях» – подлинное и глубокое переживание.
Ценно ли это переживание-проживание для читателя и к чему оно подтолкнет, сподвигнет его? Я вспомнила себя подростком – тринадцати, четырнадцати, пятнадцати лет – в 1984-1985-1986-м соответственно – ощущение «всё рушится», озаряемое, тем не менее, время от времени решимостью «ждать, умнеть, готовиться в путь». Тогда рухнул только СССР, мир вокруг, напротив, показался дружелюбнее и доступнее. И надо всем было то, что я бы назвала взысканием «нового неба и новой земли».
Да, это совсем другая история… И всё же вот это «всё рушится» – и вместе с тем принятие того, что «очередь наша» – через свой поколенческий опыт я начала проживать опыт «лирического я», чувствующего себя «очевидцем последних времён».
Поначалу меня даже несколько удивило, что экзистенциального ужаса от ощущения сгущающейся тьмы – нет. Действительно, в чём она, тьма? Внешнее: «БПЛА летают над Волгой, / Белгородом, сеют лихо», «Слышно о морах, войнах, / поруганиях Божьей славы», «трезвон-перезвон, / квизы, чаты, опросы, советы…» – говорится об этом летописно-спокойно, так что нам почти и не страшно. Но страшнее и горче для «лирического я» признание собственной слабости в противостоянии злу и утверждении любви: «кем мы стали друг другу, / нарезая свои километры, / может быть, от друзей / отреклись, позабыв адресатов?..»
Двойственное и вместе с тем пронзительное стихотворение, на мой вкус, лучшее в данном разделе, – не удержусь, чтобы не процитировать значительную часть:
И как не уверяем мы себя,
Что зарево таинственного дня
Лишь отблеск солнца, а не Страшный суд,
гипербола, которой потрясут
как погремушкой, оборотом речи,
а о суде не может быть и речи,
и апокалипсис, далекий как эбола –
неточный перевод сего глагола…
…но ад реален, близок, ибо в нас,
И сколько уж не обходилось раз,
А засосёт под ложечкой, стеснится…
С одной стороны, будучи хоть сколько-то трезвым и честным с собой человеком, понимаешь и принимаешь, что «всё всерьез», что фальшивы «позитивки» о том, что «на западной стене система сплит, / несущая прохладу полдням, Бог простит…»
А с другой – здесь этого не сказано прямо, но я слышу «Господи, побереги Содом, в этом Содоме мой дом» – возможно, это слишком личное, слишком моё, но, в конце концов, почему бы и нет? Почему бы не понять лучше себя таким образом? Почему бы не говорить и даже не спорить с книгой, как с собеседником, тем более что эта книга, искренняя и личностная, именно такова?
Просто и прямо сказано во втором разделе книги – «Тропинками узкими»:
Поэзия честна пред Богом и людьми –
дневник сердечных ран и миру слёз незримых,
и песня не обман, а строчки на крови,
прострочены легко и крепко – не разнимешь –
И «честность» поэзии здесь как раз в том, что ею устанавливаются, утверждаются связи с самыми разными людьми.
Вот, например, Марина Марковна, что «в памяти своей хранила / тьмы тем имен – далеких, близких», и которую даже за гранью земной жизни просят: «…так воздохни, как здесь просила, не по запискам».
А вот «дядя Толя, сиделец», который «невзначай суицидит», но:
Реанимированный, правда, сразу бормочет:
попутал бес, и что с дурака возьмешь-то –
прослезится, но кается больше для дочери –
не буду и всё такое, да вы не тревожьтесь…
Даже для него находится надежда и свой уголок райского сада:
…во сне дом вернётся к нему снесённый,
в вишнёвых, яблоневых, грушевых ветках,
и он меж них молодой, спасённый.
Нет, не фальшивы и не пусты здесь слова о спасении. Это не начётничество «два греха на эту чашу, три добрых дела на другую – ура, перевесило!» Не «позитивчик» типа «Ведь ты этого достоин!» Но – невозможная надежда на спасение, живое дело Любви – донесение мольбы и покаяния Тому, Кто (умолкаю, чтобы не профанировать, потому что надо иметь право на такие слова)…
…И ещё потому это полновесно, что это поэзия, а поэзия есть особый способ связи с Богом.
Можно говорить об этом с трезвой самоиронией, но ведь как-то оно так (снова умолкаю и даю слово самим стихам):
Тянет на ночь почитать одного Исайю:
я, наверное, на нём сильно зависаю.
И пророчества его – молоком и мёдом,
а не карой грозною своему народу.
Никаких вопросов так, никаких ответов,
это как поэзия – Бог избрал поэтов.
Здесь отсутствие «вопросов и ответов» только кажущееся. Если поэзия настоящая – всё там есть, не беспокойтесь. Как тот самый суслик, которого не видно, а он есть.
Всё там – в звуках, которые текут «молоком и мёдом», в той сердечной распахнутости, которая позволяет другому сердцу, порой с другим совсем опытом, вслушаться в себя и найти свои собственные, не навязанные, не казённые вопросы и ответы.
И это – великая награда поэта.
В том, что вот – будешь вот так царапать «штукатурку», продираться – и вдруг – свет Горнего. Бессмыслица жизни наполняется смыслом и надеждой. Вот, оказывается, в чём замысел Творца о нас. Вот, оказывается, по какой основе, по каким прорисям мы можем создавать великую картину жизни.
Акцент-45:
В наших внутриредакционных «посиделках» как-то прозвучала «максима»: мол, как минимум, очевидная прикладная ценность поэзии состоит хотя бы в том, что любое стихотворение – это прекрасный повод «поговорить»… – О чём? – О чём угодно... – Обо всём!..
Тем более – если это книга стихов.
И в этих разговорах, при всех противоречиях – один голос вовсе не опровергает другой: не наше человеческое дело «возносить и ниспровергать». Наше дело – в меру сил дополнять своё «частное» до целого...
И вот – «для полноты» – прозвучавшие о «Прорисях» слова ещё одного отнюдь не «формального» читателя книги – Анны Бахаевой:
Наверное, закономерно, что третья книга стихов Наталии Редозубовой называется «Прориси» – после её «Воздуха», где вольно читаемая акцентная гласная позволяет думать о некоем покрове, распростёртом над приносимыми поэтом дарами, и «Уверения» – это вполне логичное продолжение внутреннего пути художника, которым он проводит и своего невидимого собеседника-читателя, а на самом деле – сотаинника совершаемого таинства жизни. От едва, но чутким слухом привычно улавливаемых колебаний воздушных масс, как первичной среды для жизни, позволяющей не только дышать, но и творить, через стремление убедить кого-либо (прежде всего – себя) в правоте выбранного направления – к ясно проступающим контурам процарапанного памятью сердца утраченного рая:
Окраин, краёв затерявшихся бог знает где –
в провинции провиденциальном тумане –
…которых в надмирной своей слепоте, глухоте
никак не найти, не заметить, но припоминая,
всё то, что исчезло, рассеялось, не заживёт…
Эти прориси – зыбкие, плавающие, то приближающиеся, когда лирическая героиня, отходя от края, вдруг видит и чувствует, как «там играет, искрится, цветёт», то вновь отступающие на задворки «тектонического разлома» бытия, потому что «морок стелется, гнёт, атакует». Они во множестве проступают в форме эпитетов: «незримая сторона», «недопроявленный снимок», «пасмурный день», «летучее время», «смутная надежда», а затем, словно укрепляясь на завоёванных межстрофных рубежах, приобретают метафорический размах: «затяжной – тайнозритель – весной никому не откроет», «пространство-рана – странно и спозаранку простирается».
Драматизм сюжетной линии книги явлен автором с первых слов: «Время сурово, очи Божьи темны» – и в том видна честность по отношению к своему читателю, который, поддавшись на заголовок, с самого начала станет ожидать встречи с проступающими сквозь наш мир очертаниями иной реальности, Горнего Иерусалима, «ихже око не виде, и на сердцу человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его» (1Кор.2,9). Всё это будет потом («небо в алмазах, дол без волчцов и без терний»), а сначала долгий и трудный путь сквозь «дымные дни» средь «громов войны и мира». Во время чтения я сама ощущала себя то воином, облачённым в латы и шлем, сражающимся с невидимым и опасным врагом: «рывком от окопа до окопа», то пробирающимся по выжженной чёрной пустыне в попытках выйти на мало-мальски пригодную для жизни поверхность, то стоящей одной ногой на утлом судёнышке, несущемся в шторм по бушующим водам житейского моря – туда – «от заката к рассвету, вперёд, не назад – к свету».
Книгу «Прориси» Н. Редозубовой не прочитать за один раз. И это хорошо. Иначе можно отчаяться от ощущения надвигающейся неизбежной вселенской катастрофы, сопровождающейся верными знаками последних времён: войнами, «замордованностью, смятением, озлоблением», оскудением в сердцах любви. Но внимательному сопутешественнику лирической героини на всём протяжении книги светит невидимый для поверхностного взгляда мягкий свет веры, которая, по словам автора, есть «вершина». И с этой вершины легче просить:
Боже, к тебе утренюю:
храни планету седьмую.
В оформлении материала использованы иллюстрации к книге «Прориси» художника Вячеслава Черникова.
© Кира Коврова, 2026.
© Вячеслав Черников, графика, 2024.
© 45-я параллель, 2026.