Робер
Деснос

Водопад

Чья стрела и скалу, и небо пронзает? Стрела, что дрожит, распуская павлиний хвост, Или гнездо в ночи кометой свивает, В туманности кутаясь, в пёрышки звёзд. Пусть кровь струится из рассечённой плоти. Но не выпустят губы ни шёпот, ни крик. Зажми их пальцем, пусть время на повороте Замрёт, как свидетель, чей взор в это действо проник. Вокруг всё тихо? Но ведомы нам пароли. Нет часовых, но костры лагерей горят. И уже ощутим подъём в этой тёмной юдоли, И жимолости запах, и прибоя аромат. Пусть, наконец, прорвётся рассвет сквозь глубины, На глади вод он даль очертит лучом, И, предвещая возвращение лучника под гимны, Колчан свой радуга наполнит тростником.

Пещера

Здесь, в этих скалах берёт начало тоннель, Что к самому сердцу планеты вас приведёт. И чудится в тишине, будто мир онемел. Луна и солнце стоят, охраняя проход. Эвридика там побывала, вот её след, В глубине молчаливых скал обрывается он. Приговор отменён, хотя был нарушен обет, Статный всадник застыл, на фризе запечатлён. А другие следы, поодаль, оставил Орфей. Миновало затмение, светятся небеса, Возвращаются тени домой из мира теней. Дальше – розы растут, как изгородь, тесным рядком. Засыпают Менады в своих священных лесах. Распускается облако в небе огромным цветком.

Жатва

Невозможно представить себя Реальным, живым, настоящим. Невозможно представить себя Сгоревшим, сыгравшим в ящик. Невозможно представить себя, Но ещё труднее представить Дух без тела, канувший в сон И утративший время и память. Как чудесен ваш аромат, Розы прошлого, пряные розы. На рассвете бутоны дрожат, А очнутся – под сводом звёздным. Век недолог, отпущенный вам, Так же короток наш сезон, Мы подобны увядшим цветам, Украшавшим когда-то салон. Поклонялись мы хрупким богам, Что живут, довольствуясь малым, Мы для них не построили храм, Расселив их по бедным кварталам. Если чаша наша полна, То мрачна судьбы круговерть. Нам уже не нужна луна, И уже не страшна смерть. Наша Вселенная сжалась Пятью чувствами стеснена. С красотой и мечтой прощаюсь, Приношу их в жертву сполна Тому, что от мира осталось.

Сиеста

В послеполуденном моём блаженном сне Сто тысяч лет вместились в миг один. И вновь реальность обретает плоть во мне, Едва всплываю я из забытья глубин. Во рту – оскомина имён минувших лет И самых нежных поцелуев вкус. Не знаю, кто я, бьётся сердце или нет, Во прахе прошлого? Сейчас? – не разберусь. Проснись, вулкан! Воспоминаний вал, Уставший дух кипящей лавою накрой, Сожги мосты, пусть стёкла всех зеркал В одно мгновенье блеск утратят свой.

Дом

И ветер, ангела свободнее и злее, В свой горн за домом трижды протрубил. Тот ангел, из тюрьмы сбежавший, нисходил, Над лестницей тревожной тенью рея. Тень оттолкнув свою, как паутину, склеил Нить горизонта с множеством светил. Во тьме амбара светлячков несметных пыл Стал разгораться ярче и смелее. Под поступью его вся лестница звучала: Как будто хрусталя звон лился из подвала. К парадной подошёл, остановился там. С крыльца в воронку ночи путь открыт. Я представляю, как он вышел, как бежит И вот летит к небесным полуостровам.

Пейзаж

Я грезил о любви. Я всё ещё люблю. Хотя в любви моей нет запаха сирени, Букетов роз, костра в сыром лесу весеннем – Тропинками его бредёшь, как во хмелю. Я грезил о любви. Я всё ещё люблю. Хотя в любви моей нет всполохов и молний, Горящих замков, тьмы, огней мятежных полной, Разлук на перепутье, бурь навстречу кораблю. Любой мой шаг кремень воспламенит в ночи, Но это слово слов чурается, молчит. На небе облако, шум волн, пустынный пляж. Мир в пору зрелости отчетлив и суров. Бульвары без имён, веревки без узлов. А ты заворожён и собран, как пейзаж.

Летняя ночь

Обрывки платья твоего на розовых кустах, Висят клочки его в предутреннем тумане. Гуляя, добавляешь ты к сирени и тимьяну Иных широт цветы, их в этих нет местах. Спешишь к опушке, затерявшейся в лесах, Свободен путь, далёких криков тайна. В лугах погас костёр Святого Иоанна, Плутает ночь и тает на глазах. Прекрасногрудая девица утомилась. Твоих сестёр встречал. Ты, видно, заблудилась, Как и они, бредя по саду и полям. Ты пробралась сквозь изгородей пики, Лицо и ногу оцарапав в ежевике, И небо побледнело от новых песен там.

Чума

На улице слышны шаги. Колокол ударяет лишь раз. Куда неспешно двигался тот путник, что замер на мгновенье? Вот он у дома. Тяжело его дыхание за дверью. Через окно я небо вижу. Вижу небо, где Звёзды скользят по скатам крыш. Это Большая Медведица или Бетельгейзе, белотелая Венера, Диана, стянувшая тунику у фонтанов света. Никогда ещё луны и солнца не отдалялись так далеко от Земли. И воздух ночной не был так тяжек. Я на дверь, что есть сил, навалился... Наконец, распахнувшись, она ударяет о стену. Шаги удаляются, и я могу разобрать на вывеске чёрным по жёлтому слово «Чума».

Нимфа Альцеста

Рождённой в полночь двух истоков лобызаньем, Альцесте мирозданье даёт лишь отраженья, Да всполохи вдали, и огоньков круженье, И светочей Большой Медведицы мерцанье. Пусть сумерки – сигнал, отправившись в скитанья, Ты не подозреваешь, что ночи тьма покорно Уйдёт, лишь солнце по вершинам горным Рассыплет золото под птичье щебетанье. Я знаю, что рассвет и утро возвратятся. Я видел их, и вам их суждено дождаться, Уж сердце замирает под танец их живой. Застану ли я днём твоей сестры рожденье, О, Нимфа, возвести с полудня возвращенье Прохладных сумерек и тишины ночной.

Голос

Этот голос от нас так далеко, Что звоном больше не закладывает уши. Голос, как приглушённая дробь барабана, Нас настигает и пронимает до дрожи. И хотя кажется, будто доносится он из могилы, Говорит он лишь о весне и о лете И наполняет радостью тело, И на губах зажигает улыбку. Я слышу его. Простой человеческий голос, Прорывающийся сквозь грохот жизни и битв, Досужую болтовню и раскаты грома. А ты? Разве ты не слышишь? Говорит он: «Конец страданий близок». Говорит он: «Прекрасная пора уже на подходе». Разве ты его не слышишь?

Равноденствие

Вторит петух другим петухам. Серый сезон, Равноденствие катит с натугой свои цистерны От Северомóрского берега к берегу Сены Сквозь зловоние, молнии, вопли и звон. Труп епископа Дени обезглавлен в кустах. Кровоточит виноградом Аржантея и Сюрена. Мы прикованы к колесницам героев и сюзеренов. Храмы один за другим рушатся на площадях. Но радуга лишь теперь в темноте ночной Обнимает долину с круглолицей луной, Что кружит над ней. День томится во мгле. И достоин ли днём называться день? В нем город, и жизнь, и любовь – всё тлен. Да, достоин, ведь дремлет в тумане огонь, как в золе.

Пляж

На берегу, где морская гладь озаряет ночь, Где колышет стайка чижей смоковницы ветвь, Кто-то шепчет всего одно слово – краткий ответ: Получивший его бредёт под кедрами прочь. Пробил час. Затевает Бахус шумный поход. Встречей полон простор и бурлит, как горный поток. Только что была тьма, но уже пламенеет восток, Зажигайте огни и встречайте весельем восход. В краю тёмных лесов и прохладу струящих рек Человек ощущает, как кровь в его жилах течёт, Знает он, чем пахнет земля и чем дышит народ, Как звучит в его речи акцент, как бежит его век. На берегу тот, кто выдал недавно секрет, С кинжалом между лопаток лежит ничком. Но голос плывёт вдоль пирса опавшим листком. Повторите со вздохом его прискорбный ответ. Повторите всего лишь два слога: Коринф. Их с истомой и страхом земля повторит.

Пробуждение

Ты слышишь, как скребут асфальт колёса? Проснись, пора! Взывает полдня горн. Пыхтя, работают все помпы и насосы. Мир воплощается, мечтаний дерзких полн. Проснись, пора! Водою ванны полны. Настало время скверну ночи смыть, Плоть пропустить сквозь ароматов волны И предвкушением победы накормить. От пролитых чернил очистить руки, Зубною щеткой счистить гниль с зубов. На якорях, как лодки, песен звуки, Как много тайн, и правд, и просто слов! Проснись, пора! На улице рефреном Звенит день новый: «Вот реальный мир!» Возьми своё в порыве вдохновенном И оседлай коня, окончив пир. Но всё же вспомни тех, кто нем и глух, Кто на рассвете испустил мятежный дух.

Эпитафия

Я жил в те времена. Прошли тысячелетья. Теперь я мёртв. Я жил, не пал, хотя пленён. Был с лучшими в тюрьме, в оковах и под плетью, Свободен меж рабов без лиц и без имен. Я жил в те времена, и всё же был свободен. Я видел в вышине небес простертый свод, Вращение земли и речки полноводье, Сезонов череду, их птиц прилёт, их мёд. Как вы, живущие, распорядились этим? Жива ли память в вас о временах борьбы? Для жатвы силы есть? В грядущие столетья Чем бедный город мой обогатите вы? Живите. Я же мёртв. Всё смолкло, отболело. Угас мой разум, и давно истлело тело.