Саша
Ирбе

Римские строки

1

Манящей сказкой твой бездонный Рим, его громад торжественная серость, как горний воздух, что необходим, в который белым облаком хотелось, заблудшей кошкой, птицей на ветвях, на томный Тибр задумчиво глядящей. Ты для меня – и свет, и боль, и страх, таинственный, зовущий, настоящий. Все километры выцвели в горсти собраньем бусин из надежд и споров. Твой Рим, в который сотнями брести косматых вёрст — а встретимся нескоро. Как тающие в небе огоньки, чужих планет манящее сиянье, ты или Рим – предмет моей тоски, мои восторг... тревога... ожиданье...

2

3

Поцеловал в макушку, как ребёнка. Я не ребёнок, только ты поверь, мне хочется, чтоб в тёплые пелёнки меня от мира спрятали теперь. Чтобы игрушки, колыбель, и дома чтоб было тихо, чтоб явился дом, в котором всё до чёрточки знакомо, но дом не тот и вечер не о том. От бед не спрячешь... Всё безумно поздно. Луна над Римом... У подъезда – дверь. Глядят с небес неоновые звёзды, и полон вечер музыкой потерь. Рука к руке – мгновение... И всё же так странно, на просторах бытия, восторженны, наивны, непохожи стоим вдвоём под небом, ты и я.

4

Ходишь и не можешь надышаться. Смотришь и не можешь наглядеться. Пантеон – чарующее царство, Колизей – клокочущее сердце. Говорить не хочется и знать, только любоваться им, безбрежным, Римом… Моя новая тетрадь – семь холмов, вселяющих надежды, семь к себе манящих рубежей. Счастье жить – глядеть на город вечный! Семь ещё не сотканных идей, чумовых, стремительных, беспечных. Лодкой на вечернем рубеже, сбором солнц, сияющих над бездной, на мгновенье показался мне этот город древний и чудесный. Но тревожат солнце и закат, многое, что движется к финалу; и никто ни в чём не виноват; и на сердце горько и устало. Что же с Римом?.. Радует, как впредь! Что с Москвой?.. Она, как прежде, держит — гордая, взволнованная твердь, город, убивающий надежду тем, что книгу судеб не исправишь, и не перепишешь, и не вставишь в старые отрывки новых глав. Кто же Рим?.. Мой искренний товарищ. А Москва?.. Мой поводырь, мой сплав.

5

Блуждая по Москве, грущу о Риме, а в Риме я тоскую по Москве. Два города, что так необходимы, что так прекрасны и привычны мне. Две мировых столицы, две державы, отдельные от прочих городов, прошу не счастья и прошу не славы, а тишины их парков и садов, дворцов и башен выправки старинной, изгибов стройных серебристых рек; люблю гулять среди проспектов длинных, люблю мечтать в тиши библиотек. Так сплетены звонки, надежды, встречи, в том городе, где дремлет Пантеон, с тем городом, где купола, как свечи, горят над древней пропастью времён. Москва и Рим – их не объединить, их склоны, парки, улицы, проспекты. Моя судьба – натянутая нить, бурлящие меж ними километры.

Наполи

Здесь всё спешит, гудит, сверкает, свищет. И жизни рад богач, чудак и нищий. Здесь всё гудит, играет, жаждет, пьёт, спешит, смеётся, думает, поёт. И блещет жизнь, подобна карнавалу. И храмы жмутся стенами к притонам; дворцы, ночлежки, мусорные баки – к таинственным фигурам Возрожденья, монументальным сводам, входам, аркам. И узенькие улицы-клоаки проносятся вдоль серых, сонных зданий. И надо всем, как древний истукан, спокойно возвышается Везувий, таинственно синеющий к рассвету, сереющий к пурпурному закату, и серо-голубой в горячий полдень. Я буду воспевать тебя, Везувий, как воспевал Аид великий Данте. Я буду говорить с тобой, Везувий, пока, как птица, чувствую пространство. Моё воображение-душа летит к тебе, чтоб насладиться тайной.

Везувий

Стремятся ближе к царствию горы помпезные отели, корабли, торжественные вычурные зданья. Туристы и простые горожане любуются – не могут наглядеться твоей, Везувий, спящей красотой. На площади в футбол играют дети. Мяч попадает прямо в двери храма. А на ступеньках спят, сидят, едят… Из всех углов играют музыканты. Закат несётся… Ярмарка гудит. И девушка в оранжевом танцует, а в красном — в губы чёрные целует высокого с большим велосипедом. А две в цветастых длинных платьях дамы сидят за белым столиком в кафе и пьют вино в цвет жёлтого агата. И ничего не делая, Везувий, гора Везувий и вулкан Везувий, скрывая огнедышащую лаву, их наполняет страстной жаждой жизни. И сам так восхитительно прекрасен, что невозможно даже и представить, что в красоте его таится смерть и навзничь погребённые Помпеи.

Венеция зимой

Венеция в тумане и в дыму; гремят гондолы; щурятся от ветра влюблённые, проглатывая мглу, входя то в ночь, то в рыхлый отплеск света; и лавки разносолого вина, и рестораны, рыбами пропахши, плывут на них, как лёгкий отблеск сна. …А по каналам лавочник уставший гребёт на лодке, может быть, домой, от бренных дел оправиться немного. …О, дикая Венеция зимой – как дивный сон за пазухой у Бога! Молчит Сан-Марко в полутьме зимы, но перед ним на площади движенье; и форумы в туман погружены; луна вершит по небу восхожденье. Под ней спешат влюбленные в ночи из нынешнего века – в век минувший. Остановились!.. Кажется, послушать. Где остров мёртвых – оживают души, а по каналам прошлое стучит! И тени пробираются в туман, а над Сан-Марко будто мчатся кони! Они уже видны как на ладони; но только всё, что видимо, обман! Влюблённые к приюту своему спешат вдвоём, кольцо из рук сжимая. Венеция зимой как неживая, но так жива, проглатывая мглу.

Гондольер

Увези меня, гондольер, в ту страну, где гуляют дамы, где под вечер плетут романы, и трепещет, как чёрный нерв, Гранд-канала объём воды, где свеченье большой звезды отражается в мутной глади, расплескав по воде следы. Кавалеры на дам глядят, гондольеры гребут, галдят… Как из прошлых веков химеры, своды зданий мрачны и серы и над мутной водой царят. Над Сан-Марко несутся кони. И Сан-Марко как на ладони, А в груди моей холода: точно будет со мной беда. Увези ж меня, гондольер, в ту страну, где цветут туманы, где под вечер плетут романы из просторных небесных сфер. В ту страну, где светлее сны, где так много чужой весны, отвези меня, гондольер! Увези меня, гондольер!