Людмила
Полина

Мытьё посуды летним вечером
на берегу Джорджиан-Бей

И губка, впитывая воду В себя, Задумавшись слегка, Вбирает нежность небосвода, И острова, и облака, И шелест волн, и шёпот сосен, И переливы пёстрых скал, И лёгкий летний лёт стрекозий У рук твоих, И глубь зеркал Озёрных в синеве узорной, И преломлённый в них стократ Твой хрупкий, бренный, иллюзорный Звенящий день, Где ты свой взгляд, От жизни оторвать не в силах, Застыл... А вымытые чисто Кастрюльки стайкой серебристой Плывут тихонько на закат...

* * *

Мне снилось небо из моего детства С большими кучевыми облаками, Плывущими с морского горизонта, Как паруса гигантских кораблей. Безделье, лето, Куршская коса. Шумит прибой, а я лежу за дюной, Лущу стручки мышиного горошка, И мама рядом, с книгой, на песке. Прибой о берег ударяет гулко, Песок горяч, а ветер с Балтики колюч, Он пенит волны, теребит страницы, Толкает с дюны струйками песок И холодком гусиным морщит кожу На загорелых маминых руках. Шумит прибой, читает мама Грина. А я слежу за лётом каравелл, Которые, шаля, балтийский ветер Сдувает в море с маминых страниц И поднимает в небе надо мною. В песке горячем утопает тело, Глаза глядят в воздушные картины, А в голове – весёлая забота: Проглянет солнце – побегу купаться, До следующего облака – успеть!

* * *

Давай никуда не уедем, Останемся здесь, моя радость, Машина твоя у дороги Лесной зарастёт ежевикой, И я приведу твою дочку Собрать опадающих ягод. Давай никуда не уедем, Дымятся уставшие танки, Уланы коней расседлали, Уснули охрипшие асы, Собака лежит на пригорке И слушает вальсы Шопена. Останься, твержу я, останься, Ещё не закончилось лето, Полно ещё в озере рыбы, Песок обжигающе ярок, Душисты прибрежные травы, И небо пронзительно сине. Ты будешь любить свою Пани, На озеро глядя в печали, Я буду дурить и смеяться, А вечером плавать до боли, И кисточки мыть у протоки, И злиться от глупых вопросов. Помедли, задержим дыханье, Спускаются дети по тропке, Их губы красны от малины, Их пальцы черны от лягушек, В руках у них лёгкие ветры, В ногах стрекозиные крылья... А время? – а что оно, время? А город? – зачем он, зачем он, Где скомкан и абрис озёрный, И нежный твой профиль вечерний...

* * *

Мне прострекочет троллейбус усатый Песенку летнего дня И человечьей пёстрой пассатой Вынесет к морю меня. Выйду к воде, осторожно ступая По раскалённым телам, И поплыву, волнорез огибая, К чайкам и кораблям, Чтоб, ускользнув от спасательной службы, В море лежать на спине. Господи Боже, Что ещё нужно, Что ещё нужно мне.

Ветер

Весь день гудели крыши Над глыбами домов, А ночью ветер вышел Из смутных берегов. Ворвался в русло улиц, Ломая лад и строй, Захлёбываясь в гуле Лавины дождевой. Он был как лихорадка, Он был больного бред, Он брал звериной хваткой За горло, за хребет. Тряс вывески и ставни, Рвал жилы проводов, Ломал мостов суставы И рёбра чердаков, Срывал с деревьев кроны И корни обнажал, И старый город дрогнул, И город побежал. В купели по колена, Смятенный и слепой, За собственные стены Хватался он рукой, Врезался лбом горячечным В ночную темноту, Дворы, соборы, площади Теряя на ходу. И рухнул в утро, выдохшись, Зажат в кольцо оград, Где выброшенной рыбою О берег бился сад.

* * *

Когда мой начальник открыл окно, Я почувствовал запах сухой травы, И тайные токи оленьих троп Кровь мою потрясли. Мой собственный дом не узнал меня, Охотились двери на мою тень, То плющили светом её, то вновь Размазывали по стене. О чём-то своём кричала жена, Я кивал тяжелеющей головой, Стараясь на ней задержать глаза, Разбегающиеся к вискам. Я знал этот день, я боялся его, Я помнил отчётливо детские сны, Соседей, взявших ружья, и боль, И привкус железа во рту. Когда я бежал из города вон, Я слышал, как кожу пронзает шерсть, Но телу и лапам было легко, Ведь я уже знал, Что я волк.

* * *

Городишко маленький, пустой и грязный, Какая уж тут романтика – тоска только. Пыльные окна, безлюдные улицы, Рынок, трибуна и вечная стройка. Зато по ночам в небе Полно народу. Маргариты летают, Рой Маргарит. Каждая форточка хлопает крыльями, И от этого город Как бы парит.

Прогулка

Послушайте, любезный мой герой, Ну что за неучтивые манеры – То время проверять, то убегать вперёд. Вы извиняетесь... Вы не подозревали, Что мы на романтической прогулке. Но как же... Этот парк, Аллеи эти... Вчера, Вы помните, Здесь хоровод Водили нимфы, Аполлон на арфе Играл, И нежные эроты На крылышках порхали золотых, И я уже почти решилась Вам... Не помните? Ах да, Вчера Вы были Так озабочены Каким-то срочным делом, Что поминутно ускоряли шаг. Вы вечно заняты. Вот и сегодня – Без шляпы, без перчаток, не при шпаге... А если вдруг случится поединок? Послушайте, Куда Вы так спешите? Ведь этот бег И эти Ваши цели, О чём Вы мне бубните всю прогулку, – Всего лишь отражение зеркал, Иллюзия садовой перспективы... К тому же я, признаться Вам, устала На каблучках сатиновых За Вами... Присядем на скамью Здесь, У боскета Прелестных роз, И, может быть, тогда... А может, Вас и не было в помине, И это я сама бегу по кругу, Разыгрываю сцены из романа И с отражением своим веду беседу, В садовых заблудившись зеркалах.

Художник

Художник лёг в траву, И вот Глазам предстал небесный свод, И свет пролился с высоты, И вкруг него взросли цветы. Он устремил зрачков шмели В устройство точное земли, Живой гудящий механизм Зелёных лопастей и призм, Где сын рос из костей отца, И оба славили Творца. Ликуя, путаясь и длясь, Ростков тянулась к небу страсть, Весёлая светилась мысль – Врастая в луч, взвиваться ввысь, И быть, и длиться, и звучать, И смерть свою не замечать. И он Мадонну увидал Среди развалин, трав и скал. К ней звери поклоняться шли, Родящей матери земли, Она кормила их из рук, Был воздух синь, и зелен луг... Художник был немножко пьян И думал: «Врёт подлец Иоанн!»

* * *

За морем синим, За дальнею чащей, С краю деревни мне видится дом, В травах глухих одиноко стоящий, Окнами к лесу, К дороге крыльцом. Пусто в дому, Не скрипят половицы, Печь не печёт, разговор не звучит, Ветер в трубе завывает волчицей, Мокрая ветка о ставни стучит. Как он встречал меня Смехом и светом, Радостным эхом родного лица! Прямо в объятья звенящее лето Вслед за хозяйкой сбегало с крыльца. Утром в траве заводился моторчик, Вился над маленькой кузней дымок. Что ты, кузнечик, нам выковать хочешь? Может, подковки для дальних дорог?.. Ладога, лодок-ладоней качанье, Лес-лукоморье, цветок иван-чай, Лето – и чувство щемящее счастья, Лето – недобрых предчувствий печаль. Реки ломали лесные запруды, Солнце слепило, ночам не спалось, В вихре пыльцы и пчелиного гуда Лето смеялось – и сердце рвалось Зябликом ввысь, Бурьяном в палисады, Ливнем в траву, выбиваясь из сил. Лето, к которому нету возврата, Хоть сто железных сапог износи.

* * *

В детской комнате воздух особый, В сонной комнате, В океанском просторе дремоты, В водовороте дыханья, В глубине темноты Удивлённою рыбою Колышется свет. Туда плывёт ладья Харона И ладья Ра. Туда впадают, как реки, И молчание Будды, И речь Заратустры, И книги пророков. Туда ночами Наши детские души уходят По лунным следам Крысолова, По алавастровой раковине, За тихою дудочкой вслед.

* * *

О вдыхающая изумруды и ультрамарин, Выдыхающая уголь и сепию, Я зачарован горьким дыханьем твоим, Каждым дрожаньем листа чувствую поступь твою. Где акварели прозрачные, чтоб описать тебя, Где барабаны, где дудочки, Как повторю Свет твой На границе прозрения и небытия, Изумлённое «ах...» Яблока Перед ударом о землю.