Сергей
Князев

В том городе Энске

В том городе Энске, в котором мы с ней повстречались Однажды весною, несчастный ручей протекал. Его не любил я – а был он и грязен и мал, И даже в народе – В народе над ним издевались! – Не имя нашли, а придумали кличку: Байкал. Был сад за ручьём. Мы в него глубоко заходили И были одни, целовались и шли наугад, Пока не опешили, встретивши бюст Паганини – Шарж а-ля Конёнков, на первый его вариант. Вдали музыкальная школа мигала огнями, Но музыки не было (Спали?.. Писали стихи?..) Молчанье росло, разрасталось в слепое цунами, Да птицы нашлись и затенькали из-под стрехи. Нам радостно стало: весь мир добротою напичкан – Не певчею птичкой, так веточкой певчей тугой. Но Бравый Игрок вдруг коснулся великих Каприччо! (Душа, о душе – До того ли ему, до того ль!?) «Анданте, адажио, темы, размеры, границы, Каких-то гармоний придуманный кем-то закон... Есть presto любимый, и к этому надо стремиться!» - Так он размышлял, вспоминая, что смел и силён. Я тронул подругу – она мне сказала: «Легко им!» – «Какие левкои?.. Смотри: он со скрипкой в руках! А если ты видишь – ответь мне: доколе – такое?» – «До гроба», – сказала. И стала стареть на глазах. Она становилась всё старше, и старше, и старше, Глаза потекли в черепашью свою темноту, Хрустел подбородок, и грим на морщинах был страшен – Ломался как известь, и камни шатались во рту! Я перепугался: «Старуха, старуха, старуха! Холсты, а не губы! Я ведьме доверил свой дом!» Мне эхо откликнулось: «Ух-ха...» – И высохло ухо. Я выплюнул зубы и понял, что стал стариком, Но всё вопрошал я: «Доколе, доколе, доколе?..» Безликий маэстро всей медью своей зеленел, Огней не гасили. Всё было обыденно в школе, Игрок же смычком, будто саблей нагайщик, владел. ...И даже сегодня мне страшные слышатся речи: Старик со старухой подходят к Байкалу, рыча, Стараясь увидеть в ручье отраженье увечья. Но мутен ручей, будто старая шуба овечья, И громко бежит, словно сам над собой хохоча.

Женщины в дзюдо

Не шлюха, не богиня, не раба, Но – ах! – как эта женщина груба! А как свободно сделала захват! Как бросила соперницу на мат! И крякнула при этом. Но за то Она достигнет звания в дзюдо. Устала. Из-за уха вытек пот. И вот – опять соперница встаёт, Опять – захват, рывок, присест – бросок. И кисть её цепка, и стан высок. И вновь её соперница встаёт, И вновь – захват, рывок, переворот... И вновь её соперница встаёт, И вновь – захват, рывок и крик: «Адью!» Но вновь её соперница встаёт И всё твердит: «Убью тебя! Убью!»

* * *

Восемь лет я пытаюсь забыть – Где, когда и за какие заслуги Мне на шею повесили Золотую медаль. В ранней юности я коллекционировал кубки. И казалось, нет занятия увлекательней, Чем привозить их домой С соревнований различного ранга В самых разных городах Советского Союза. Восемь лет я пишу стихи. И когда я вижу поэта С медалями за его поэтические заслуги – Мне почему-то кажется, Что главным делом его жизни Является коллекционирование кубков Посредством излюбленного ритма И подходящих для этого дела рифм. Восемь лет я пишу стихи. И я мог бы не написать ни строчки, Но при имеющейся настойчивости и силе Сумел бы вывести несколько книг На ковёр большого поэтического спорта – Когда бы не было золотой медали. Когда бы не было золотой медали, Которую даже мама (когда я приезжаю в гости) Прячет, чтоб – с глаз долой!

1986

* * *

Писать могильщик принялся стихи – И он добился славы и почёта. Он обманул. Кого? Скажу: кого-то Из крупных мэтров, пишущих стихи. Могильщик врал, что он совсем другой, Что он не крал, а все другие крали. Ему кивали мэтры головой, А все другие мэтрам в такт кивали. И кланялся могильщику народ. Он приносил ему не экивоки, А шквал похвал, и нёс как на парад Могильщиком украденные строки. Могильщик стал богат и знаменит – Ведь ложь была в чести у мэтров нищих. Нас никогда Отчизна не простит За те стихи, что написал могильщик.

Гамлет

Тоскуете по новому кумиру? Ликующей безликости взамен – Я щедрым был – и подарил вам лиру. Трудитесь, Розенкранц и Гильденстрен! Но жёлтую беспомощность побоищ Я лишь теперь осмыслил до конца, При появленье маленьких чудовищ, Закутанных в большую Тень Отца.

Лидер

По выжитым лесам, гнилым селеньям Проходит человек, почти поэт. И, наделённый сумеречным зреньем, Вдали он видит тёмный силуэт, Но перед силуэтом не пасует. Любуясь трезвым ликом темноты, Его воображенье дорисует, Придаст виденью светлые черты. И будет верить до самосожженья, Вести и звать на выдуманный свет Он, наделённый сумеречным зреньем, Вдали узревший тёмный силуэт.

* * *

Новоросская война, Где твоё святое имя? Нам святые имена Заменили позывными. Выходи и погляди, Как стоят в неровном строе Безымянные вожди, Безымянные герои.

Общий план

Ты видишь светлых новобранцев, Прошедших полный курс детсада, Надевших маленькие ранцы И марширующих, что надо! – Как маленькие пехотинцы. Ещё в уме у них гостинцы, Конфетки, плитки шоколада, Уже они идут как надо – Как маленькие пехотинцы. Ты видишь мальчиков серьёзных, Блуждающих в серьёзном деле. Несущих толстые портфели, Подумывающих о звёздах. Уже их алгеброй огрели, И попрекнули Пифагором. Уже они поют не хором – Как маленькие менестрели. Ты видишь стариков бывалых, Прошедших курсы лицемерья. Оказанное им доверье Им стоило трудов не малых. Уже у них всё в прошлом, даже Графин и кресло в кабинете. Купаются в просторной Лете И думают: «Когда? Когда же?..» Ты видишь светлые могилы, Цветы, растущие из праха. Не ведающие, кем были Тела Распутина ли, Баха... Ты видишь пчёл великий опыт, Рассудку не подвластный мёд. Цветок не ведает, что копит. Пчела лишь главное берёт.

* * *

Эфир наполнен новостями С приходом странных перемен. Когда проносится цунами, То вслед за ним – развал и тлен. Когда пленённая стихия Не чувствует своих оков, Мы слышим звуки штормовые Да звон браслетов и замков.

Кино с союзом «но»

Приученный к широкому экрану, Блуждает серый глаз. Горизонталь Велит ему плестись от клана к клану В снах номинант, как учит Розенталь. Как есть в сетях раздолье для улиток, Так по экранам узкой полосой Смерть городская пляшет на элитах, Подрагивая жирною косой. – Смотри, мы счастье новое застали: В литературе склизко, а в кино Уже никто не снимет «Вертикали»! – Но я вступил в союз с союзом «но»!

Речной кинематограф

Течёт, колеблется кино Реки расхлябанной, трескучей. И небо в нём заключено, И роковой, несчастный случай С прибрежной ивой. Перелом. И важно видеть, чьей рукою. В кинематографе речном Ты веришь искренней герою. В кинематографе речном Есть смена дней, не декораций. Когда-нибудь и мы начнём Дышать, а не гримироваться. Когда-нибудь и мы начнём Играть не дубль, а начистую. И так правдиво перелжём Себя, что суть восторжествует. А съёмок методы просты: Здесь всё живёт, а не играет. Здесь, в центре, должен быть и ты, Но – нет тебя ни здесь, ни с краю.

* * *

Берёзка просто так дрожит, И только тонкая актриса Чужую роль сыграть спешит, А позже в храм бежит молиться. Она коснётся всех икон, У всех святых поставит свечи, Три раза сотворит поклон – И поспешит домой. Уж вечер Осенний, на асфальте грязь – Душе и невдомёк, что скользко. Летит или дрожит, светясь? – Как просто так дрожит берёзка.

* * *

Я когда-то был в доме одном. Там у маленькой девочки грустной Черепаха живёт под столом И питается белой капустой. Я спросил: «Почему ты грустна?» Но она отшатнулась со страху И чуть слышно сказала: «Весна...» И прижала к груди черепаху.

* * *

В миру завсегдатают наглые, Но в храме порядок таков, Что к Чаше подходят ангелы Прежде седых стариков. И мамы, и мы вместе с ними (Но, правда, лет до семи) – Мы тоже были святыми, А после стали людьми.

* * *

В одном посёлке, возле магазина, Стояла лошадь. Паренёк раскосый Смеялся вслух над «каплей никотина» И пачками давал ей папиросы. Возникло зрелище: «Вы посмотрите! Как жрёт-то! Лощадиный аппетит!» Раскосый, как счастливый укротитель, Внадрыв кричал: «Как семечки лущит!» И ржал впокат. Но мирно ела лошадь. Ну, что с того ей, что вокруг – людьё, И что с того, что хочется ей кушать, И парень кормит радостно её!

Саня Пе

От двора к двору, от столба к столбу Идёт-побирается Саня Пе. Дети дразнят Саню: «Бу-бу-бу-бу-бу!..», А Саня то смеётся, то плачет на них. Подойдёт он к калитке, подпрыгнет, скажет: «Пе!» – Хозяин выйдет, копеечку в столб вобьёт – Вот уж радость да забава собравшейся толпе: Саня Пе зубами будет столб грызть. А когда он монету в зубы возьмёт, Да в руки выплюнет, да станет нянчить на руках – Такое ликование в толпе произойдёт! – И побежит ватага к следующему столбу. Каждый день по деревне ходит Саня Пе, Бабушка Матрёна крестится ему вослед: «Заступи, спаси, сохрани и помилуй нас...» А Саня Пе плачет от радости и любви!

* * *

В руках её – сеточка с палкой, А ноги обуты в ботинки. Шла бабушка в Павловском парке, В кустах подбирала бутылки. А в парке июньском – так жарко, Что люди разделись до плавок. «И бросить бутылки, да жалко...» Так шла она – влево, то – вправо Качнётся: знать, ветер изменчив – То дунет он, то – пожалеет. А сеточка – всё тяжелее, А бабушка – легче и легче...

* * *

Мы были родней и младше, Росли мы тесней, чем колос – Не зная, что поле вспашут, И вспашут его ещё раз. Скажите мне, как теперь вы Растёте на общем поле? Простите ль мне путь неверный, Распавшийся на две доли? И плача комок набрякший Не в силах уже скрывать я. Мы были родней и младше – Куда ж разнесло нас, братья?!

* * *

В каком году, в каком краю, Какому господу в угоду Мы исковеркали свою Простую добрую природу? Мне перед ним не жечь свечей – Ведь даже и в мороз трескучий Он ждёт плода с сухих ветвей, Надломленных на всякий случай.

Хоругвеносцы

С тех пор, как злыдни божий люд И развратили, и растлили, Они с хоругвями идут По заколдованной России. Что хвалишься во злобе, Сильне? Что в божьи души сеешь грусть? Смотри! Проходят по России И расколдовывают Русь.

* * *

Я вновь поселился в дешёвом чужом номерке. Навесьте суму – и увидите: странник убогий, Куда-то спешащий, в своём утонувший мирке, Топ-топ по Земле. И его провожают бульдоги Цепным скулежом. Но сумы мне и даром не надо. Ничто не спасёт – ни мирок, ни холщовый ярлык. В чужих номерах... Но Россия едина, и взгляда Довольно порой, чтобы всё ей сказать напрямик.