Сергей
Лузан

Вой молчания

Ну что, мой брат?
Брак неудачен с властью.
Кто пёс при деле?
Кто бродяга-пёс?
Твоя подстилка –
мой настил ненастья.
Настолько мой,
что иней в шкуру врос.
Тебя кормили.
Хорошо кормили.
Ты различаешь суточные щи.
Мне легче: помню зубы, мглу и мили.
Как там у вас? «Апорт, фу, взять, ищи…»
Со словарём хозяйчиков не густо.
Я десять тысяч раз по-разному молчал.
О звёздах, о феерии искусства,
о вечной бесконечности начал
И о душе…
Ты знаешь, что такое
душа?
Не дёргайся! Ложись!
Ложись подальше.
По ночам я вою.
Мне кажется смешной чужая жизнь.
…Хозяин сдох.
Потом тебя продали.
Потом опять ты был безбожно бит,
цепь пропита,
и пропиты медали.
Последний поводок верёвочный
пропит.
Кто слышит твой скулёж,
когда скулит держава?
Ложись у пня,
там потеплее снег.
И там, в снегу,
мосол, от крови ржавый,
не даст глазам от голода звенеть…
Где круг Полярный
лайдой лижет небо,
лежали молча два матёрых пса,
и стыли лапы у того, что слева.
а у меня
дымилась седина.

В избе Слижевича на цветочном мысу
(свободный натюрморт)

Люблю я оружие чистить…
Но, боже мой, разве такое железо
таскают сейчас кабаны при погонях?!
Почистил и спрятал…
Привычка…
А шмон в трудовых лагерях всё ещё
продолжается.
Зона мундиров тупая.
Лонгтока похожа на памятник тундре.
Берёзка суха и сосна за берёзкой
сухая.
Но искренен и вековечен огонь
на сухой древесине.
Владеют ещё серебром мундштука
мои губы.
Валторна.
Железная печка.
Затоптанный крашенный пол.
На койке рваньё нищеты.
Правда, несколько книг
на столике шатком валяются.
Явно в работе.
Хорошие книги – начало тупого столетия.
Тогда было трудно заметить в любом
либерале ублюдка.
Хотя в каждом жидком юристе
есть запах густой палача.
Сказал мне Лохматый Поэт,
что здесь и умрёт он.
Пускай, если хочет.
Здесь место не хуже – не лучше.
Соль ноты.
Валторна душой изогнулась.

Вспоминая священника

Луна тяжёлая, как все мои грехи.
Её не отмолю.
Скажи, отец Антоний,
что делать мне,
когда глаза сухи,
а сердце плачет
и беззвучно стонет
о жалких людях и о красоте.
Живу как еретик
и думаю о Боге.
Там – звёзды в запредельной высоте,
здесь – кровь и грязь
под струпьями свободы.
Отец Антоний,
цепи не страшны,
не страшен холод,
голод и забвенье.
Печально понимать,
что во вселенной
потеряны мои цветные сны.

Возвращение на холодную землю
из пространства

Всё те же страсти,
те же миражи
и тот же одинокий дух скитаний.
Витками бесконечности пьяны
Осколки разума.
Всё дальше друг от друга.
…Вернусь на Землю я,
хотя она погибла.
Быть может, там,
под белым пеплом снега,
разгадка, в поисках которой
мы стремимся
на нить сознания нанизывать миры.
Мне стали вдруг смешны
кристаллы и гирлянды,
и петли времени, и плети, и помёт…
На Землю пасынок её вернуться хочет,
хотя среди как будто бы свободных
любой возврат считается уходом
от долга перед мыслью и пространством.
А мне плевать на это и на то.
Ряд схем предельно гибких – та же схема,
пусть даже бесконечен этот ряд.
На Землю я вернусь, где не было и нет
ни смысла жизни, ни разумных правил.
От страха вечного
играет в куклы ум,
и нет другой игры для человека.
На Землю я вернусь.
Претит мне пустота
фонтанов и водоворотов радуг.
Там, на Земле,
пасти материки,
холодные и мёртвые от счастья,
я буду.

Раны Ориона

Никто не владеет напитком забытых богов
И травами вещих и славных дорог не владеет.
Судьба состоит из созвучий и семени слов.
От этого даже спирали галактик немеют.
Всё сердцу знакомо, как выстрелы долгих минут.
Всё в жизни известно, как пена чужих побережий.
Прислушайся! Это Сирены к уходу, к уходу поют,
Зовут мою душу к обвалу сиреневых лежбищ.
Я больше не вздрогну, и мы посмеёмся сейчас.
Нальём по бокалам напиток, который ты хочешь.
Я чувствую просто пульсацию розовых глаз
И лезвие жизни, которое смерти короче.
Ни слова!
Ни тела!
Ни тени – и пуст мой бокал.
Пусть пенится кожа под лаской чужого оскала.
И если я вдруг рядом с женщиной ночью упал,
Считай, что не я – просто небо на землю упало.

Романтическая баллада

Роману Солнцеву

В малиновой шали с крестом на груди
Сказала цыганка: «Туда не ходи».
Но если гуляют в груди двадцать лет,
Есть нож, есть друзья, то и страхов-то нет.
Я помню наш город и пену всех стран.
Ночь. Старый кабак. И оркестрик цыган.
А рядом, играя бокалом вина,
Качала морскими глазами она.
Я тоже с друзьями сидел, чуть хмельной.
«Токайское» пил с минеральной водой.
Всех девочек местных мы знали в лицо.
Сидели. Скучали. Тянули винцо.
Мой взгляд понял Толик: «Серёга, молчи!
Красавица Клорис. Родня – скрипачи.
К ней хрен подойдёшь. Пацаны горячи.
Схлестнёмся – на зоне плохие харчи».
К друзьям моим страх в частных драках не лип.
Толян на вертушке в Афгане погиб.
Второй друг мой Жека вздохнул и сказал:
«Толян, ты бы лучше сейчас промолчал».
Я знал Женьку с Толей, как пальцы руки.
Мы поняли: ставки уже высоки.
Я медленно встал и её пригласил.
Глаза – будто морем их кто оросил!
Глаза... Ох как ярко мерцали глаза!
Так дьявол мне душу узлом завязал.
Цыган молодой мне в лицо процедил –
Не знал, что венгерский я с детства учил.
Глаза её вспыхнули! Губы – бутон.
Мне весело стало. Пошёл в теле звон.
Я в руку – бутылку, по черепу – хлесть!
Здесь первый упал и второй тоже здесь.
Рванулись соседи и даже – квартет.
Я выхватил нож. Жека – старый кастет.
Мы их уложили, умерив понты.
Но видим – несутся от входа менты.
Мы тоже на них...
И где стол, и где стул?
Один краснопёрый под пальмой уснул.
Кирпичные стены, дворы и сады.
Домой не пошли мы – и дома менты.
Три дня у русинов. Там были друзья.
Особенно дёргаться было нельзя.
А в городе – шорох, сочится шумок:
Пластались приезжие... Бог-то – берёг.
Цыгане все живы. Затихли. Молчат.
Увидели в деле весёлых ребят.
А я онемел и ослеп, и оглох.
До смерти любил, но сознаться не мог.
Стал тенью. И молча ночами скользил,
Где запах её на асфальте остыл.
Друзья понимали и, чуя беду,
Роились девицы, как пчёлы, в саду.
Чужая судьба привлекает людей
Не столько любовью, а болью своей.
До осени поздней в долинах Карпат
Янтарь винограда и роз аромат.
Ботва на полях. Лепет клёнов и лип
И тёплый ещё в листьях солнечный всхлип.
Не выдержал. Ей написал. Передал.
Пил снова «Токайское». Вечера ждал.
И только осыпалась в улицы мгла,
Как звёздное облако, Клорис пришла.
Всё плавилось в мире: трава и луна,
Под пальцами плавилась плавно спина.
А дальше... Что дальше? Дороги. Беда.
Так было у многих везде и всегда.
Забыл о «Токайском». Всё чаще пью спирт.
Давно надоели и драки, и флирт.
Но часто бывает – в пургу, поутру
Лоб трону и память, как звёзды, протру.
Там, в городе детства, –
Торговка одна.
Зовут тоже Клорис,
Но очень страшна.
Торгует.
Ворует.
Вороной орёт.
И денег с мужчин много лет не берёт.

Казанцевский мыс

Это утро бурлачит.
Баржу острова тянет к верховью.
На отлогом песке
жирный лебедь бубнит.
И тревожные плески начертаны лёгкой рукою.
Еле видимый дождь
за буграми зарю шевелит.
Но –
мгновение –
и
ветер выгнул
костистую спину!
Зыбь. Качаясь, бурун закипел,
подминая бурун.
Тяжелея в свинцовой волне,
пена стынет.
И смычок горизонта
сорвал дребезжание струн.
Крикнул лебедь
и медленно ящером белым
пополз против ветра.
На далёкой волне
красный буй одиноко плясал.
В пальцах влажных и тёмных
разбухла давно сигарета.
Думал только о шторме.
О женщинах я забывал.

Детёныши дракона

Осенью детёныши дракона
Пробовали крылья здесь, за сопкой.
Чешуя на них. Как у кубинок,
Спелые тугие ягодицы.
А глаза – такие на иконах.
Не глаза – Созвездия Скитаний.
Перепонки крыльев сшил из радуг
Тоненьким лучом паук Вселенной.
У драконов юных были лапы
В голубой и лунной искрах стали.
Пробовали крылья
И смеялись
От свободы, осени, и силы.

…Если люди были бы такими:
Мудрыми, красивыми на воле…
Я бы жил всё время вместе с ними
И смеялся тоже лёгким смехом.

Баллада об идолах

Овалы лет в стволе веков почувствовав рукой,
На холм крутой втащил с трудом и стал тесать лесину.
И с каждым взмахом топора теряя свой покой,
Я божество освобождал из тёмной древесины.
Так лешие на звон луны выходят из трясины.
Освобождался идол мой из плена хвойных смол.
Сгустился профиль.
Ожила улыбка в ломких линиях.
Не так добра, как я хотел, но это идол мой.

Я помню, ночь была с тобой, распутной и святой.
И шорох глаз, и шорох губ, и шорох голубиный.
И мрак из олова литой, слегка подсвеченный свечой,
Мерцал над площадью старинной.
Но исчезал в пространстве иней,
Ты поглощалась влажной тьмой.
Была любовь слепой и сильной.
Не так добра, как я хотел, но это идол мой.

Из пыли пройденных дорог не вылепишь покой.
Я знаю, осень, кровь моя окрашена рябинами.
На перепутьях остывал, как старец у икон,
Но снова шёл и травы мял, от заморозков синие.
С ветрами шёл, холмами шёл и долгими долинами.
Я знаю, как цветут снега, и знаю жажду в зной.
Дорога на лице моём написана морщинами.
Не так добра, как я хотел, но это идол мой.

Иду один и никому не говорю: «Веди меня!»
Пусть разум не всегда в ладах с неистовой душой,
И жизнь, которая в ладонь легла тяжёлой линией,
Не так добра, как я хочу, но это идол мой.

Масштаб

Багульник зацветает на скале.
Внизу проснулся маленький посёлок.
И люди маленькие ходят по дороге,
Разбитой вдрызг совхозной лошадью,
Дождём и тракторами.

Ведро с вонючими помоями
Несёт Ильинична
И выливает прямо у порога.
Накинулись собаки на отбросы.
И угольная баржа с коробок.
И сельсовет,
И крохотный флажочек...

Спустился вниз.
Вплотную подхожу –
В масштабе ничего не изменилось.

Баллада о стае на озере Буйном

На весеннем бугре
Волки резали стадо оленей –
Два матёрых
И в связке работали три прибылых.
Выше – скалы
И лес ещё стыл
На гигантских ступенях,
Уходящий в безмолвье
От наших от жизней земных.
Волки сразу тропу отсекли.
А за тёплым бугром снег по пояс...
Мокрый снег.
Майский снег.
Заражённый колючей водой.
Волки плавно клубились
И воздух был кровью напоен.
И казалась в бинокль
Эта схватка весёлой игрой.
Как с куста восемнадцать олешек.
Стая резала стадо под корень.
Раны ровные.
Словно от уха по горлу ножом.
Только сверху спокойно смотрели на жизнь
И на смерть отрешённые горы.
Ворон тоже в полёте следил
За кровавым бугром.
Прихватили мы стаю на озере
В два снегохода.
Как положено. Тоже от леса
Тропу отсекли.
И на застругах озера кончилась
Волчья свобода.
Шкуры были ещё ничего –
По мездре чернотой не пошли...
Вот скажи, не лукавя:
Где истина жизни и смерти?
Если, как говорят,
Все мы – звенья единой цепи,
То причём здесь наш разум?
Скажи!
И зачем ворон чертит
Надо мной и над падалью
Равные эти круги?

Отсвет

Спокойная луна.
Трещат поленья в печке.
Лениво наплыла на лампу тишина.
Сияние во мгле.
Автограф ставит вечность.
На книге бытия
За инеем окна.
Здесь нет моих друзей,
Есть в скалах струны ветра
И кукша завтра днём
За мясом прилетит.
Забытое плато проплавили планеты,
И отсвет на снегу рассеянно дрожит.

...И нити тонкие к луне от снега вижу.

* * *

Печурка раскалилась докрасна.
Ночь за окном
Пустынна. Ветер. Тундра.
Позёмка, как душа бродяги Аделунга
С гитарой вдоль реки
Без отдыха и сна.
И эта напряжённость пустоты
Не оставляет места для страданий.
Мне не о чем жалеть,
У сердца нет желаний.
Потерян смысл в отсчёте высоты.
На чистый лёд пошла гулять луна.
Ведром серебряным позванивает ветер.
И в лунном мареве
Песец едва заметен –
Застыл в неверном свете у окна.

Аргиш
Ловля оленей для упряжек. Перекочёвка в пургу.
Окончание пурги и появление солнца.

Хей-во!

В дорогу, Йрембо!
Пурга идёт с Тампея.
В дорогу, Йрембо!
Олени крошат наст.
Мы сердца и огня,
И чая не жалеем.
Хотя промёрз наш хлеб
И чёрен чай у нас.

Идёт пурга.
Во мгле сияет шкура
От Нянгуто до Солнечной Карги.
Хей-во! Пора спешить.
Мы на ходу прикурим
От голубого пламени пурги.

Ремень дарю. Нож оставляю. – Надо.
Всё может быть. Дорога далека.
По февралю гуляют волчьи свадьбы.
Пусть рукоятку чувствует рука.

В дорогу, Йрембо!
Пурга зовёт в дорогу.
Мне дорог этот зов,
Как жизнь и как любовь.
По нартам заскользит
Распадка снег пологий,
И ветер вьёт гнездо
Из белых перьев сов.

В дорогу, Йрембо!
Хей-во!