Сергей
Плышевский

* * *

Познав основы волшебства, ты на весну опять колдуешь – она не вечна, как трава на лютом острове Колгуев, как белый снег материка над мерзлотою заполярной, она привычна и легка, как каша гречневая с лярдом, как сдобренный сгущёнкой чай, как спирт, разлитый в храме чума... Весна пришла, весну встречай, коль сам колдуешь это чудо...

5.03.00

Мыльный опус

Мне всегда казалось, что Ленин, Обучаясь на энгельсовом былье, Не заботился о гигиене И хаживал в несвежем белье. Иначе отчего бы партия большевиков, Лишь немного дорывалась к власти, Сразу повышала вонючесть носков При нехватке мыла и зубной пасты? Сам-то Ленин много живал за границей. Правда, говорят, в изгнании, бедняжка, насильно. Но чем классы чихвостить по падежам и лицам, Лучше бы он темой проникся мыльной. А то ведь что же это, чуть чего, И переставали мылиться вовсе спины, Потому что поди ты, намыль его, Это так называемое мыло из глины. А я вам скажу, что только кривой патриот Может так хамски про продукт отечественный. Это на западе всё эрзац, а у нас вот Из собачьего жира, по-человечески! Потому что только патриот явственный Понимает, не кривя рылом, Что полностью безхозяйственно Мытьcя в Союзе не хозяйственным мылом!

16.05.00
Оттава

* * *

Капитан пакетбота не струсил И влепил флибустьеру пять ядер, И разнёс ему вдребезги румпель, И людей покалечил и ранил; Перед тем, как болтаться на рее, Над воронкой его пакетбота, Прохрипел: «К вам не будет добрее Зверь-хамсин у ворот Элиотта!» Так и вышло, когда всё забылось, Когда золото бренькало в трюме И когда, отоварившись, быдло Усмирённо ходило по струнке, Пыльный демон – хамсин из Суэца Прилетел и, срывая рангоут, Даже море заставил нагреться, Чёрный флаг разорвал и торговый, И вблизи серых скал Элиотта Якорь цепью волок, не цепляя, И крепленье ослабилось грота И инфаркт поразил попугая... Не успели срубить эту мачту, И под глыбой последнего вала Он смотрел не мигая, не плача На объятья раскрывшие скалы...

28.05.00
Оттава

* * *

Рифмы не пёрли, не шли золотые цезуры, Валик фонографа воском скрипел по иголке, И шевелился огромной сиреневой шкурой С рожей щетинистой тип на нагрудной наколке. С глазом подбитым сосед приходил ко мне, пидер, Или сожитель его, я их не различаю, Водки просил, а взамен отдавал бабский свитер, Сизый такой, цвета пачки грузинского чая. Тихо на лестнице били менты спекулянта. – Ох, не ори, – говорили – разбудишь полдома. Штирлиц под дикторский голос ЕфимКопеляна Прочил сардины агенту с лицом агронома. С улицы капало, веяло, жарило, выло, Старый трамвай скрежетал на своём повороте, В сквере слонялось бессонно синюшное быдло, Хлопала дверь бронебойная в доме напротив. Как мне хотелось пропеть: я люблю эти стены! Как благодарен я партии, что не опущен! Что революции бдительный глаз офигенный Светит рентгеном сквозь эти отстойные гущи!

26.11.00
Оттава

* * *

Предчувствие рассвета. Холода. Песок в глазах от длительных бессонниц. И в небе обессиленно звезда Цепляется за руки белых звонниц. Все дни и ночи – вестники твои. Слова горят без пламени и дыма. И запах ёлки – ёлочной хвои – Лишь чья-то маска, что-то вроде грима. Внутри тебя, как свет иной звезды, На самом деле – свет звезды потухшей, Слова оставят чёрные следы И будут жечь надорванную душу!

02.01.01
Оттава

* * *

Зебра – полосатая оса, Зебра – полосатые глаза, Клетчатые ноги до копыт, И в зубах цветок весны забыт. Зебра – по цветку всю душу сгложет. Зебра – не пасущаяся лошадь. А набор твоей судьбы полос С пальцев ног до кончиков волос... Зебра – полосатые штаны. Зебра – отражение луны. И с тобою вместе выпьет грога. И в сто раз нежнее носорога.

19–20 марта 2001
Оттава

* * *

Скулите, ветры, врывайтесь в окна, Шумите в трубах золой и пеплом, Неситесь вепрем, – соседи охнут: Они не любят жить рядом с Геклой. И в днях забытых неситесь, ветры, Неистребимо, неистреблённо, И гните руки ольхи и вербы, И трав зелёных, и трав зелёных... И смысл, и запах предлетних вёсен, Придонных гадов, болотных криков, Всё так же ясен, любим, как осень, И туч плотнее, и ярче бликов. Лишь неба бархат и сумрак серый, Глубины впадин и вод колодца, Глотают горечь и служат мерой Любви и смерти, и зим, и солнца...

19.06.01

* * *

После этого дождика будут грибы. Зелень в травах шумнёт пожелтелых. Ты пройдёшь, ожидая находок любых, Хотя всё-таки хочется белых. И росинки, и мелкая звёздная пыль заблестят в неводах паутинных, и хрустящие дудки пикановых дылд отразятся в глазах паутиных. И опята, прижавшись к берёзовым пням, Разрастутся, как кольца питона. Отчего ты всегда забываешь меня В чреве города, в зное бетона? Я маслёнком в корзину твою упаду, мне хвоинка прилипнет на шляпку, ты стряхнёшь её дома, губами подув, как с души неудобную клятву...

24.09.01

* * *

Девушка. Зонтик. Мокрый бульвар. Сходство портретное. Ренуар. Туфли. Высокие каблуки. Пальцы зонтик держащей руки. Утро. Французская длинная булка. Камни горбатого переулка. Жёлтый платан. Средостенье улиц. Старый торговец. Корзинка устриц. Нож повернуть и – долой створка. Капля приправы, чтобы не горько. Взять дольку лимона, полить. Корочка с маслом... Глоток шабли...

18.12.01

* * *

Обмирающее, тонкокостное, сохраняемое в музеях... Тонет город на перекрёстках в ароматах своих кофеен. Клёнов хрупкая позолота... Своды арок да шпаги шпилей... Полно, милая, брось, ну что ты, хлопни дверцей автомобиля, руку дай и идём по набережной маловодной, короткой Сены, я сегодня какой-то набожный – в этом день виноват осенний. Брось кругляш золотого евро в эту воду в знак суеверия – мы вернёмся сюда, наверное, и опять побредём по скверам. Мы обнимемся под платаном в пожелтевшей листвы настое, осень рухнет на нас пластами всех сбывающихся историй.

2002

* * *

Полшестого. Свежо. Светает. Город двигается вполсна. И рассвета струна витая – неба вздувшегося десна. Запоздалый газетчик тащит сплетни свежие в автомат. Пёс, привязанный шлейкой к тачке, деловит и вовсю лохмат. Ветеран полицейской конницы выбрит тщательно, приодет: средство лучшее от бессонницы – тривиальности из газет. Он расплатится и вернётся, и усядется на веранде, дожидаться восхода солнца – величайшего из гарантов. Усмехнётся передовице: – Измельчал преступник, кажется... Поперхнётся и станет давиться в надоедном старческом кашле. И в глазах его, полных рези, чуть навыкате из орбит солнце в нимбе заморском лезет, раскалённое, как мармит...

2003

* * *

Летал туда... где остались грузом изменный климат и тьма поверий, что было раньше большим Союзом и самой ёмкой из всех империй. И что осталось, и всё, что было, единой кровью грозит запечься, и тянет больно, свежо, обидно, навек единственным из отечеств. И виноватым, и невиновным, и проклинаемым, и любимым оно трещит естеством сосновым и без хозяина стынет Бимом. Меня не вспомнят река и роща в каре изменчивых географий, и след протектора запорошен, и память голосу не потрафит. Лишь взгляды матери постоянно во мне считают следы отличий, наверно, я для неё – стеклянный, дыра в кармане, и нет наличных; Лишь руки самой родной из женщин мне распрямляют у глаз морщины – я к ней не делаюсь переменчив, и не виляю, как все мужчины...

2003

* * *

Теперь, вдали, мы молимся за вас. Мы напрягаем зрение и память. Надеемся на верные слова... Ведь кое-что даётся и словами. И если время валится внаклон – не всё на время сваливать пора ведь – беду дурное слово навлекло, и нас нет рядом, чтобы чуть поправить. Да были б рядом – были же тогда! Как, что ни год, то дальше, глубже, выше... Ещё «товарищи», не «господа», вы наотрез отказывались слышать. И не вина, не это слово, нет, но чувство, что задета середина, непонятыми делают вдвойне нас, ранее не понятых едино.

2004

Восточный Крым

Так непохож на тот, общеизвестный, лениво в море ссыпавший пески, Восточный Крым – как детище стамески в руках божеств мифических морских. Азийский клин в субтропики Европы разбил её слащавый монорим... Как остры твои каменные тропы, Восточный Крым! Степная сушь, полынные овраги, камней перекорёженная плоть, – здесь все утёсы – братья Кара-Даги, вбирают жадно вышнее тепло. А рядом на оптическом пределе, спокойное, как старый караим, качает море блики Коктебеля, – Восточный Крым! И на границе этих ипостасей, где акварель дробится о гуашь, творить добро – единственное счастье, ему и жизнь, и плоть свою отдашь. И, отделясь от каменных ступеней, мы планером изысканно парим, и бьёмся о края твоей купели, – Восточный Крым...

2004

Такая аптека

Старый вьетнамец в канадской аптеке – Сухонький Йода. Щёлочки глаз. Сколько истории в человеке, Видевшем мир от угла до угла. Вэлфер по старости – капли бесплатно, Только два доллара за рецепт. Рис да пучок листового салата – Очень здоровая жизнь в конце. Кончились ужасы и нагрузки. Сколько напалмовый запах льнул? Взглядами встретились. – Русский? – Русский. – Помнишь, конечно? – Войну? – Войну. Мы были порознь, противник – общий. Общая суша и берега. Кто-нибудь мне объяснит попроще, Как затесались мы в стан врага? Дружба народов, льенсо́*, Россия, – Пыль в историческом сквозняке. Мне тот вьетнамец сказал «спасибо». В новой стране. На родном языке.

2005

__________
* советский (вьет.) – так называли русских специалистов во Вьетнаме.

* * *

Я – ветер твой. Чувствуешь – ветер. Дурманящих ягод лоза. Я – дикие искорки эти в твоих сумасшедших глазах. Я – тёмные южные ночи, метели полярных широт, я – эти огни вдоль обочин, зовущие за поворот. Я – тень твоя, призрак-хранитель, Ах, есть ли у ангелов тень? Я – тонкие звёздные нити, струящиеся в темноте. Я – там, где шальные тайфуны волочат свой шлейф болевой. Я – шаткая палуба шхуны и остров спасительный твой. Я – звуки негромкие арфы, и пальцами в струнах пою. Я просто снежинка под шарфом, кольнувшая нежность твою...

2005

* * *

Из столичного минуса в твой приозёрный плюс, Обрастающий панцирем, словно в полярный рейс, Чуть ворочаясь в пробках дорожных, плетусь, плююсь, И дорожной нелепостью скоро покроюсь весь. В предсказаньях синоптиков хрипло трещит эфир, Прорываясь в приёмники сквозь частокол антенн. Красота и жестокость соседствуют, как Есфирь Наделяет трагизмом занудство библейских сцен. Лёд и снег заполняют пространство, летят в зенит, Оседают затейливо в травах и проводах. И стеклянными ветками лес на ветру звенит, И столбы повалились, и холодно в городах. Но внезапно всё кончится – сто пятьдесят на юг. Просто сырость и дождь, просто низкий лежит туман. И настырные фары прицельно наотмашь бьют, И от смены сценария впору сойти с ума. Я очнусь на стоянке, смотря на тебя в окне. Я опять не решаюсь зайти и упасть на грудь. Пусть достанется буря опять не тебе, а мне. Заверну на заправку и двинусь в обратный путь. Ты закончишь работу и выйдешь на двор, туда Где я только что был и, смотря на тебя, стоял. Удивлённо поднимешь с асфальта скорлупку льда – Благородный и хрупкий... и злой, как любовь, кристалл...

2006
Оттава – Кингстон

Последний трамвай

Защитись, человек, а о боге заботься не слишком: Он и сам за себя, если надо, как чёрт, постоит. Умывай свои руки. Раскинь воспалённым умишком, Написавший три книжки, доселе безвестный пиит. Повстречав оборванца, ты вдруг понимаешь, что – бог он. И какого-то чёрта стремится на струганый крест. Подыграй, отойди, уступи ему эту дорогу, Этот совести с сердцем тебе непосильный инцест. За такие сомненья немало духовных расстригли. Если – бог, и воскрес, отчего не пришёл поутру? Побоялся ловушки? Других неизбежных интриг ли? Постеснялся, как Левий: «Я – грязный, нельзя по ковру»? Смерть страшна на кресте. Но и смертных так мучают, если Попадёшься толпе. А за правду – стократ горячей. Ни один не воскрес. И кто спас, никогда не воскресли. Значит – правда для бога. А люди – объект палачей. Я, наверное, верю, но всё же ищу доказательств, Чтобы лень перелеска взорвал кувырок глухаря. Я в священных томах без труда нахожу бога запись, Так ведь мало ли что понаписано там, в букварях. А светило встаёт и неистовый глаз наливает. Чертовщина сочится из собственных слёзных желёз. Ухожу умываться. Но вижу, как из-под трамвая Мне отчаянно машет прозревший на миг Берлиоз.

2006

Луна в винегрете

Продувает дорогу и лес Неприятным февральским анапестом. Если градусник встал на нуле, Перепишем историю начисто. За горой, за рекой, Иностранный покрой Носит март в светло-сером берете, И от ветра луна Велика и красна, Словно свёкла в твоём винегрете. Жил один человек. Нет, не так... Жили много, в общине и розные. Каждый день попивали нектар И друг другу дарили амброзию. Но пришёл супостат И кладовка пуста, И снуют его слуги в погонах; И амброзия вся Стала с грифом «нельзя», А нектар выдают по талонам. Нет, не так. Я всё спутал. Они Нацепили погоны для яркости, Невдомёк им, что малые дни Отделяли ту яркость от ярости. Стали мысли черны, Появились чины, И наполнились завистью чирьи. И заглавная мразь Появилась как раз Не извне, а внутри камарильи. Где покос – получайте погост, Где был крест – получайте пять лучиков, А «сосед» и привычное «гость» Перешли на «врагов» и «попутчиков». Вот уже десять лет, Как меня с ними нет, Но взрывателем тикает сцена. От чего ни пляши, Не слетает с души Этот груз, эта мнимая ценность. Нет, давайте сначала. Февраль... То есть март, то есть градусник. Как там? Перепишем историю вдаль. Биографию, лоцию, карту. За иконкой гуськом, Заедим чесноком Спирохеты и вирусы гриппа, Вынем ногу одну, А другая – ко дну И опять по-болотному влипла. Нет, давайте в апрель улетим. И берет нам в апреле не нужен. И, как свёкла, красна, Полыхает весна, И закат обвисает шарфом золотым, И луна – В винегрете на ужин.

2007

Сотвори себе кумира

Напротив... Сотвори себе кумир. Пока тебе его не навязали. Пока он не шпионит за людьми, Как памятник чугунный при вокзале. Пока его застывший чёрный бюст Не всё решает в слякоти гриппозной. Когда захолонёт в душе: «боюсь», – Тогда уже бояться слишком поздно. Искусство инвестируют в цингу, Достоинство – в полярные болота, И стон людей, не слышимый в пургу, Не потревожит слуха камелота. Поэтому твори себе любой Кумир; заполнить место – всё годится, Как птица, в сердце властвует любовь, А у иных, как птица, ягодица... Заройся в землю, щедро созидай, Служи, не умаляя честь мундира, Будь – для себя – и солнце, и звезда, Но для других – не сотвори кумира!

2007

Непрочитанное письмо

Мне весь день вспоминался друг. Прихожу – от него письмо. Семь годков ни души вокруг, А вчера начался восьмой. Семь посмертной длины годов, Семь земных на орбите лун, Ни дотронуться до ладов, Ни коснуться запретных струн. Да не струн, а в неделе дней, Впрочем, так же, как струн, их семь, Но звучат в сотни раз длинней, И не выключить насовсем. За собой затворю окно. На дорожку все песни съем. Всё равно это горстка нот. Словно струн, словно дней – их семь. А письмо я читать не стал. Много времени утекло. Оно станет потом – металл, А пока оно всё – стекло. Если взял мою жизнь – верни. Под сургуч – завяжи тесьмой. Я ношу в себе сувенир – Непрочитанное письмо.

2008

Инженер

Парусинное гусиное крыло. Мокасинное лосиное тепло. Ветровое продувало через лес. Снеговое покрывало до небес. Голубичное двуличное вино. Голубиное глубинное кино. Наворованы бобровые пруды Да багровые махровые сады. И закаты, и рассветы – колдуны. И раскаты, и портреты глубины. И бунтарский Ниагарский водопад. И по-царски пролетарский листопад. В листьях золота, как не было досель, Так целебно им от холода – в бассейн; Листья падают навзрыд и на убой, И разрыв зияет в небе голубой. А в лачуге нам на чудо повезло. И на вьюге из лачуги унесло. На дурацкий, на пиратский на манер. Мой канадский. Ленинградский. Инженер.

2008