Сергей
Плышевский

* * *

Рассвет. Излучина шоссе. Вороний пир в кишках енота. Туман купается в росе, И в заднем зеркале засел Пикап компании «Тойота». Нажми, нажми, не пропускай, Пусть Фаренгейт обгонит Цельсий! Но, словно «пуля у виска», Возник наевшийся мяска, С радаром хитрый полицейский. Я – ничего себе ушёл, Так, валерьяночки накапал. А сзади медленно, с душой, Сценарий бился нагишом – Чиновный пир в кишках пикапа.

2009

* * *

Обещают снега, снега, как на хлеб – по-крестьянски – масла, как осока на те луга, где прогнулись от века прясла, перейдёт из болот пустых, из оврагов, дождем размытых… Так реалии бьют под дых необстрелянных неофитов. Да и что ожидать от мест, где взошла и поблёкла юность, где светила горят во тьме, как глазищи кота Баюна, и таращатся им вослед звёзды, вскинутые пищалью, и ты плачешь, от снега слеп, – как синоптики обещали…

2009

* * *

Тревожные сны, жаркоглазое лето, И Грета надеется, словно Ассоль, и палуба так бесконечно нагрета, и волны, налитые цветом кларета, швыряют дождинки на парус косой. Осой прожужжит перетянутый леер, когда ускользаешь от солнца и брызг, и соль твои волосы накрепко склеит, и пена мечты и надежды белее, – насытит, напоит, нанюхает вдрызг. О, Грей, романтичный гуляка и шкипер, скупой и расчетливый преданный Ганс, Ассоль тебе свяжет торжественный свитер и пряжу повесит на главный пюпитр, и компас не будет указывать галс. А Грете, в её лабиринтах подземки, внезапно прибудет пятнистый олень: его снаряжают в упряжку эвенки и вождь, закатив алкогольные зенки, диктует шаману указ на скале. По сини морей, по пробелинам тундры, по жизни короткой, по смерти смешной, топочут чучундры Елены премудрой и платят за дудочку страшной ценой.

2010

* * *

С Мексиканского залива дожди долетают до Великих озёр с неотложностью погодной нужды и певучего словечка «сеньор», заливают нам сомбреро низин и за шиворот не брезгуют лезть, если в гости – то с собой не вези эту мокрую дождливую лесть. Лучше – чёрную казахскую степь, солнца красного китайский фонарь, и – умыться из обеих горстей: ты же знаешь, я чистюля-фанат; я же видел, как катился восход, как бежало от него вороньё, я же знаю, что забыть нелегко неистраченное лето твоё – С разноцветными размывами крыш, с недоступной тех глубин бирюзой, у которых ты надежду открыл с быстротой непостижимой борзой. Как и время, как и должный черёд, отживает приземлившийся лист… Жаль, что мы умеем только вперёд в хронологии старушки-Земли.

2010

* * *

Холод в вагоне и кашель в груди С болью переплетён, Стук перекатный – пути тротил Заперт с тобой в вагон; Лязгают стылые буфера, Ночь подошла, поспеши уснуть, Солнце, сорвавшееся вчера, Утром поймается на блесну. Спи, завернись в инвентарный плед, Сунь под висок и сожми кулак, В поезде, словно на корабле, Высший рассудок вершит дела. Воля стекает по проводам В электровоза настырный шум И машинист не поймёт, куда Мчится извилисто (не дышу). Станция – несколько фонарей, Пара скамеек и стрелки встык, Мне, проводник, кипятка нагрей, Может быть, я не совсем простыл; В тамбуре иней окурком плавь, Пятнышко грей на слепом стекле, Спи, да не кашляй во тьме угла, Холодно жить на моей земле. Спи, да приснится цветов ковёр, К самому светлому прикоснись, Может, не включится светофор Или в конвульсиях машинист… Сердцу, как стыкам на рельсах, ритм Расхочется отбивать, Встречный гудок (ты куда?) охрип, Кто же тут виноват… Нет, экстрасистола, краткий спазм, Экстренно руки на тормоза, Ты не других – свою веру спас – Истинный дед Мазай. Вызовут медиков, вертолет, Может, и вытащил тот билет, Может, не кончился твой завод, Может быть, просто нелепый год, – Холодно на земле…

2011

* * *

Никто не знает, последний ли это снег. Давно сожгли снегоуборочный керосин. И мэр, под утро от глупых бумажек слеп, Ещё настольную лампу не погасил. Остывший кофе к губам подносит его рука, Рассвет крадётся к земным орбитам дневных светил. Сейчас бы здорово дёрнуть виргинского табака, Но он вчера курение в городе запретил. Позвать собаку и кратко бросить: «Сидеть. К ноге!» Грохочут губы, а в коридоре шаги скользят. Бесшумно дверь приоткрывает прислужник-гей, Ведь кроме геев брать на работу людей нельзя. В подвальной кухне огонь разводит седой араб, На вахте дремлет в плетёном кресле охранник-негр; По телевизору лесбиянки кричат «ура», И мэр встаёт, чтоб успокоить занывший нерв. Безногий драйвер на лимузине под шелест шин Его везет до резиденции «Конопля». Под обелиском свободы действия всех меньшинств – Последний белый такой реликтовый экземпляр.

2014

* * *

Города перед рассветом добреют, и на улицах не видно народу. И котельные струят в батареи освящённую под звёздами воду. Тихо дремлют у обочин сугробы, отдыхают туши мусорных баков, и молчание висит над огромной территорией боязней и страхов. И накатывают волны рассвета, и будильники сжимают пружины… Люди, спящие в постелях нагретых, прикасаются сердцами чужими. Время, время, распевай свою песню, чередуй прилежно лунные фазы – мы зависим от фортуны небесной в каждом сердце небоскрёба и фанзы. Мы карабкаемся, тело вжимая в чуть заметные изъяны утёса, и проскальзывает боль ножевая в полнолуния сиянье белёсом. Лишь под утро наступает затишье. Засыпают на постах полицаи. Мы в убежище своём еле дышим, прикасаемся чужими сердцами.

2014

* * *

За маму, за папу, за брата Петра Затеплю в соборе лампадки, За выслугу правды и зёрна добра, Терпение и ненападки; За сжатые губы и твёрдость руки, Готовность принять на колени… Они не взводили на ближних курки И честь не меняли на деньги. Я кровь их и плоть, от текущих седин, До – сколько, кто ведает – выйдет? Хотел – и остался один на один Смотрящим в года штормовые Беды или бремени будущих нужд, Свободы ценой невозврата, И глинистой рытвины каменных стуж, И почвы, от стужи горбатой. Чем может помочь католический храм Усопшим в земле православной? Облегчив карманы на горсть серебра, Опять размышляю о главном: Пусть воды текут, растворяя коржи Годов и столетий неполных… Пусть живы они, пока я еще жив; А я буду жив, если помню…

2015

* * *

Летали – забудь, Говорили – забудь, Кирпичная стенка, ковёр… Ты помнишь, бабуль? Нет, не помнишь, бабуль, Но в памяти – кто это стёр? Как степ по негнущимся плиткам полов, Прошёл очищающий град, И нету икон, Распущен ГУКон, И брата не ведает брат. И ладно – не ведает, да не продаст, Директору не донесёт И будет схоласт На шпильки горазд, Но кончится время – и всё; Затянутся дырки от шрамов и пуль, Воспрянет олень на ковре, Ты помнишь, бабуль? Нет, не помнишь, бабуль, Скамейку на нашем дворе? Там время текло, Как влага в стекло, Но только не внутрь, а извне, Ведь каждый твой выдох Равняется вдох, Когда поднадзорен казне; И казни, и козни, И ворох морóк – Морковным суфле в сухарях… Ты помнишь, ещё был творожный сырок, Легенды о вкусных угрях? Поваренных книг золотые тома И радио по проводам, Ты помнишь, какие ютились дома В лесах «Солнцедар» и «Агдам»? Ты лучшее помнишь, Так мне расскажи, И я передам, если что, Особенно, если достанется жить, Как нынче – стучать долотом. А прочее – жуть, Безразмерная чушь, Ну правда, бабуль, посмотри, Пожили – забудь, Отложили – забудь, Но тайны остались внутри. И даже не столько вмещала бы грудь, Как воздуха – хватит ли всем? Мечтали – забудь, Не успели – забудь, Забудут и нас насовсем.

2015

Фламенко

Любовь по-испански – цветок горемычный, Гитарными струнами музыка бродит, И звуки царапают острой отмычкой Душевные скважины пьяницы вроде, – И верно, он пьян от любви безответной, И разница лет не оставила шанса, Но всё что хотелось от белого света – К её незаметной морщинке прижаться. Вдохнуть неуёмную молодость духа В покой покорённого временем взора, И в губы, шепнувшие слово «старуха», Когда достигается это «под сорок»; И он, прижимаясь к гитарному грифу, Всё жарче и жарче слагает аккорды, И ищет для песни щемящую рифму, Для крика души непреклонной и гордой. И вдруг, рассыпая вблизи кастаньеты, И дробной чечёткою множась в пристенке, Она выплывает с нездешнего света И, руки закинув, танцует фламенко, Трепещет и кружится, всё убыстряя И так по природе стремительный танец, И в страстном кипенье обводы теряет, И пламенем бьётся, и пламенем станет.

2016

* * *

Есть в каждой осени величье тишины – Оцепенение земного организма, Есть ожидание, что мокрый ком зимы Сорвётся с неизбежного карниза, Есть прожитого времени клубок, Готовый долгой нитью натянуться От океана – к блюдцу… Под тобой Не выдержать, порваться – Сколь глубок Разрыв между реальностью и сказом? Ты одному, последнему обязан, Листу, слетевшему в осенний коридор, Где справа люди, а деревья слева, Тропа меж ними выжжена бедой, Беда сжигает всё без обогрева, Мы ёжимся, ступая по листве, По чешуе осенней рыбы-кит; Пусть в меньшинстве, Пусть вовсе спит, Но холода её заведомо разбудят, Даруя синоптический урок Хвостом в сугробы вышвырнутым людям. Страшней, чем осень, ранняя весна. Внезапностью, насилием потопа, Терпением, нагретым докрасна, Длиною зим, которыми протопал Ещё одну четвертую витка Планеты у звезды своей привычной; А всё к чему? Кораблик из странички Кружится у руин снеговика. Весна есть осень, лишь наоборот, Навыворот, природы ход обратный, Всю влагу небу почва отдаёт И не колеблясь в это межсезонье Идёт в растрату, Ветром шевеля Растительность поверхности «Земля». Как зелень заглушает грязь и чернь, Как пробуждается от спячки поросль, Как червь, Оставивший купель, Наращивает лень свою и скорость, Так утверждается вегетативный цикл Плодов и ягод, веточек и клубней, Теряет хвост неосторожный сцинк, Заворожённый солнышком полудня, Так спас и способ сено нагребут, На заготовках тратя миг воздушный, Так облака таскают на горбу Далёких гор свои благие туши… И ветер учинит на глади рябь – Дождались. Приготовимся к покою. Произнесём, довольные, «сентябрь» – Когда-нибудь случится и такое. Опять, опять, светилу рдеть вдали, Спиралью осени, горящей вполнакала, Опять предполагают корабли Пустые доски местного причала, Опять кричат, вставая на крыло, Гусиных стай прощальные полотна; Небес кислоты Выжгли нам назло, На память, знак астрологической причуды, Виток замкнулся призраком простуды, Немного хочется комфорта и тепла… И с нами – чай на краешке стола.

2016