Кира
Коврова

переплыви Волгу, переплыви Лету...
Пётр Вегин

«Спорим, не захлебнусь тишиной?..»
Встреча со Светланой Львовой и её творчеством

С 1994 по 2010 год наш Университет назывался «Калужский государственный педагогический университет им. К.Э. Циолковского»

1

Мы познакомились со Светланой Львовой вскоре после того, как я в самом конце прошлого уже тысячелетия (1999 год) начала ходить в литературную студию. Студия собиралась тогда в маленькой комнатке на втором этаже Дома Учителя вечером по четвергам. Её руководителем был Александр Васильевич Трунин, который и сообщил мне о желании Светланы Михайловны, тогда его жены, познакомиться со мной.

Первая встреча помнится очень смутно: зимняя темнота, самый обычный пятиэтажный дом совсем недалеко от того корпуса Университета, где я училась в своё время. Двухкомнатная съёмная квартира на втором или третьем этаже, узкая прихожая.

И – волшебный мир с картинами на стенах, редкостными книгами, которых больше не было ни у кого – Мережковский! Маленькая Тереза из Лизье! Борис Рыжий! Инна Кабыш! Мир, где отмечали необычные праздники – например, День моря! Мир зелёного чая, рыжего, тогда совсем юного, кота Митьки, чего-то такого неуловимого, но дающего ощущение, о котором рассказала Марина Улыбышева на вечере-презентации посмертной книги Светланы «Беспечный сад» в Галерее Л. Климентовской (Картинная галерея заслуженного художника РФ Л.А. Климентовской): «Не успела Светлана переехать в Калугу, как тут-то и показалось, что начнётся, начинается какая-то совсем новая жизнь: полная, яркая, общая, с праздниками и свершениями, публикациями, приездами поэтов и писателей из Москвы – однажды приехала вообще целая редакция журнала “Дружба народов” – включая Инну Кабыш!»

Да, это было и моим ощущением – хотя я, конечно, не чувствовала себя на равных с Александром Васильевичем и Светланой Михайловной. Я и поэтом-то тогда себя, кажется, не считала, но мне чрезвычайно хотелось во всем участвовать, помогать… и даже заботиться, потому что, что греха таить, все мы, добровольные подданные этого маленького королевства, знали, что Светлана тяжело больна и ей очень трудно: она сама первым делом сказала, сидя на тахте, кутаясь в плед: «Я тётка нездоровая».

К тому времени Светлана перенесла уже по меньшей мере одну операцию и непростое восстановление: опыт души, прошедшей испытания, отражён прежде всего в удивительном стихотворении «Возвращение», где «полёту вместе с потолком» сопутствуют «мальчики-ангелы, чудо-дружки», «вылечить струпья» соседствует с «выправить струны», и возвращение происходит не только к жизни как таковой, но к творчеству, понимаемому как «прохожему щедро платить кровью и плотью».

Так оно и было. Полностью вылечиться и восстановиться не удалось, но сколько же энергии было у Светланы – энергии творческой и вообще жизненной, энергии накала чувств, планов, мечтаний, телефонных разговоров! Помню, например, разговор о «Лёгком дыхании» Бунина – настоящее маленькое эссе в формате телефонного разговора (его даже удалось записать и кусочек из него переложить в стихи). И другой разговор, в котором Светлана мечтала о построении некоего домика для клуба «КаЛитКа» – вот, если каждый посетитель её дома, желающий, чтобы этот клуб был, будет приносить с собой хотя бы один кирпич…

И это было не просто такое ни к чему не ведущее «парение в облаках» – ещё один рассказ на том самом мемориальном вечере-презентации был о том, как однажды один из чиновников, по бесконечному множеству которых Светлана ходила, чтобы альманах «Продолжение» – был, сказал Светлане чуть ли не возмущённо: «Что это Вы со мной как с другом разговариваете?..» – на что Светлана ответила: «Так ведь разве Вы мне враг?»

И альманах – был, сбылся! Целых два раза.

А мы нередко уходили в сторону, иногда не выдерживая этого накала, иногда – просто в свои проблемы, накрывающие нас с головой. Так я сказала маме, вернувшейся домой после второй операции за четыре месяца – знаешь, а ведь Светлана умерла шестого марта…

Но всё же, всё же – что в нас осталось? Разве это вычислишь? Светлана – поэт поздне-мандельштамовского типа – с глубоко индивидуализированной системой образов и их значений, а это не передаётся ни по наследству, ни научением. Ко мне ещё когда пришли строки: «Привыкай, город, к новости – мандельштамовой львовости»!

Можно и нужно спрашивать себя: «А почему именно так? А что именно значит образный строй того или иного стихотворения или цикла?» – но это уже сотворчество. Некоторые переклички с её образами беззащитного, разоряемого уюта, странствия бродячих комедиантов, маскарада есть у Юлии Горбачевской, которую Светлана Михайловна и Александр Васильевич, мне кажется, и «открыли», и подтолкнули к поступлению в Литинститут. Но там другая судьба, иной поэтический и чувственный ландшафт, да и время иное…

Будучи «иной», «инако́вой» по своей поэтической природе по отношению к калужским поэтам-традиционалистам, Светлана не могла не быть чуткой к «новому», хотя бы на уровне робких попыток, в творчестве «молодых». Этим Светлана интересовалась, по моему внутреннему ощущению сейчас, далеко не по «долгу службы» (участие в жюри различных молодёжных литконкурсов), а скорее, по зову души. Во всяком случае, я видела, как она этому интересу открывалась, экспансивно вовлекая новых людей в свою орбиту, делая их свидетелями и соучастниками своей жизни – газетной работы, маленькой бури из-за заартачившегося компьютера, мечты о кочане салата (не знаю, могла ли она ходить по магазинам), воспоминаний о нестандартной истории своей семьи (легенда о родстве с поэтом – «демоном» и «денди», отец, с рождения и до 25 лет живший вне Родины)…

Кто из «младших», бывавших в том самом доме и привеченных или хотя бы прочитанных Светланой, был «взыскан» ею по своим каналам, кто сперва просто пришёл в студию? Не могу сказать точно. Сама я встречалась в их доме с Александром Мызниковым и Юлей Горбачевской. Из выступления Татьяны Груздевой на той самой презентации узнала о том, как Светлана поощрила её дочь Асю Черникову, неуверенную в своих первых попытках: «Скажите, это – бред?» – «Нет, ты, девочка, пиши!» Знаю или предполагаю, что внимательно присматривалась к стихам Павла Тришкина, Игоря Красовского, Натальи Головатюк, калужанина Александра Пелевина… Во всяком случае, стихи Юлии представлены в обоих «Продолжениях», Александра Мызникова – в первом выпуске, а Натальи и Александра Пелевина – во втором…

Начало 2000-ных. Калужские литераторы на квартире Александра Трунина и Светланы Львовой. Среди гостей - Александр Мызников, Юлия Горбачевская, Кира Коврова

Что она сама от этого получала? Ей действительно, по-настоящему было интересно не только «в процессе» интереса, но и «в итоге»? Я пыталась тогда что-то писать «специально для неё»… Мои наброски о «метасюжете» цикла, вошедшего во второе «Продолжение», кажется, не сохранились. Ничего не исправить. Разве что написать заново.

«Вторая уже Львова» (как второй уже Шмидт в российской истории и второй уже Иванов в поэзии) ушла в 2005 году, не успев состариться, как и первая… Но книги Светланы проникли «сквозь водоросли времени» – для нас. Маленькое, долго жданное (пишу именно так, жертвуя строгостью орфографии в угоду выразительности) чудо – подборка её ранее не изданных стихотворений в четвёртом выпуске альманаха «Облака». Переписывая их для себя, вспоминала Светлану – пришли стихи про тот самый эпизод её жизни, когда артачился компьютер…

Есть ли, будут ли – ещё её ранее неизвестные стихи, воспоминания о ней? Мне кажется, что да. Уже – пора.

2

Волшебство продолжается. Недавно мне в руки попал – нужный по другому поводу, другому «поиску» – сборник «Искры сердца», изданный в 2006 году. Ну, думаю – сборник и сборник, поэты, работавшие в нашем университете… Открываю – подборка из 22-х стихотворений Светланы – а я и не знала, что она, пусть и недолго, поработала в моей «Альма матер»…

Там были стихи, далеко не все из которых памятны и любимы по официальному «корпусу» стихов Светланы, включающему, помимо упомянутых «Водорослей», «Беспечного сада» и «Её имени» («АппЕли», как я для себя называю эту книгу), ещё и «Мою русалочью страну», «книгу в книге» во втором «Продолжении», и смыслообразующее участие в сборнике «У четырёх ветров», и крайне малотиражную – чуть ли не семь экземпляров, один у меня – «На свете есть одна былинка»…

Кинулась переписывать эти новые для меня стихи… И они пошли раскрываться во внутренней, внутри-стиха метасюжетности, раскрывать свои тайны – поистине пробившиеся сквозь «водоросли времени» сокровища пиратского – или не пиратского? – комедиантского, пилигримского? – но у странников и беженцев ведь не бывает сокровищ? – сундука? Что это было? Я попыталась поймать тень мелькнувшего ощущения, что «стало видно далеко во все стороны света»…

Вот, к примеру, стихотворение всего в три строфы:

Фонарщик и беженка ощущаются как персонажи не внешнего, а внутреннего мира. Тем более, что позвоночник – «грубый фагот», а фонарщик «похож на маэстро» – дирижёра, управителя оркестра хрупкой обители, где взаимосвязаны телесное и личностное, где биографическое претворяется в творческое. Фонарщик говорит о себе: «Я – шут», и эта фраза заключает в себе по меньшей мере два оттенка смысла: с одной стороны, она звучит как романтический вызов «тайного принца» – принца если не титулом, то духом («да, я шут, я циркач»), с другой – фонарщик как бы оправдывается перед «толпой» за то, что «спотыкается», мол, что с шута возьмёшь, это он так шутит… Но сущность и назначение фонарщика, прежде всего, в том, что он зажигает фонари, то есть озаряет светом то самое внутреннее пространство души.

Да, ведь Фонарщик был и в «Маленьком принце», ещё в одном мире личной мифологии Светланы – одним из её сокровищ был комплимент: «Вы – Маленький принц…»

А беженка, похожая на цыганку, но при этом почему-то «забывающая просить»? Почему, ради чего она забывает попрошайничать, то есть делать то, что для цыганки жизненно важно? Этому персонажу – женской ипостаси души – присущи насмешливость и чувственная артистичность («водит бёдрами»), она соседствует в ткани текста именно с толпой – но не по отношению ли к толпе её насмешливость? А через строку – жалкие, жалостные сокровища беженки – кот и цикламен – может быть, даже и не свои, а любовно замеченные на чужих окнах: кота в доме возле универа помню, цикламена – нет. И общее ощущение себя беженкой-цыганкой-плясуньей и вместе с тем горбатым фонарщиком (ох, Господи, ведь именно из-за опухоли позвоночник так болел, и в конце Светлана почти не могла передвигаться) – в городе, стоящем «будто крест» над Окой, к которой применён удивительный эпитет – «лукавою» – почему именно лукавою? Не потому ли, что привела в мир, где год катится то ли налево, то ли направо, и кривая вывозит не пойми куда?

Это смыслообразующее, это метасюжетное. При этом опыт странствования личностно-биографический, очевидно, должен находить созвучие в опыте историческом – в опыте тех тысяч людей, что в девяностые годы были сорваны с мест и стали если не беженцами в прямом смысле слова, то странниками, вынужденными выживать, знающими не понаслышке чувство утлости, хрупкости, «перелётности» дома («наш утлый дом, похожий на ковчег» – ещё в одном стихотворении Светланы). Поистине, «жизненный путь» – это не просто так говорится!

В стихотворении-соседе по той самой «искровской» подборке «День – звон какой в китайском этом звуке» – пунктиром – именно эта «узорная» дорога, поток – от детства до последнего этапа жизни.

Это мир детства и подростничества – мир сказочного и вместе с тем реально знакомого запахами, звуками, тактильно, телесно памятного «востока» – павлинов, пены дикой сливы, воды в городе («в подножиях лежит вода нагая» – арыки?), мира скрещения культур и ценности учёности («словари стоят на верхней полке»). Гейши в этом мире именно «чернолицы» (а не ослепительно «белолицы», как им положено быть) – вижу в этом некую семейную метку, память о жизни отца на Шри-Ланке, может быть, приправленную влиянием бунинского рассказа о чудесной смуглой красавице… В этом детском мире самое значимое – «жало жалости» – сначала – к бабушке («руки покрыты паутинкою узорной»), затем – «жалко всех»… Города (примечательно, что они упомянуты именно во множественном числе) меняются, обогащая и одаривая теми приметами бедного уюта, память о которых в дальнейшем будет опорой, – праздниками, подарками («петухи из глины»), музыкой («на свирели ласково играют»)… Здесь пробуждается интерес к жизни взрослых («гейши», словари), жизни тела («проулки пахнут разогретым телом»)… Сюда героиня укоренена – и от этого мира оторвана, чтобы в дальнейшем так жадно стремиться найти свой способ «цепляться» за небо и найти «утоленье» жалости. И этот способ – творчество.

В заключительной строфе – зримо, от строчки к строчке – показано, как оно пробуждается – стихией, жаждой «неба», полёта, нежности, пусть из разбитой чашки...

Мне кажется, это уже здесь, у нас в Калуге – «кастальский ключ» поэзии взломал земную кору быта, и голубь – брат по перелётному, «беспечно-грустному» братству – клюёт овсянку из разбитой чашки утлого гнезда. Уже растёт твой ребёнок – разница в росте «лирического я» и дитяти именно такова – «как ребёнок, тычется в колени». Волна тоже творит – узоры на песке… Всё полно живым творчеством жизни…

Вот он, твой метасюжет в самом первом и грубом приближении… теперь я могу сказать, что выполнила обещанное…

А для меня – волшебство продолжается. Волшебство встречи, волшебство общения, волшебство преодоления смертной тишины.

Слева направо: Дмитрий Кузнецов, Марина Улыбышева, Светлана Львова, Кира Коврова

Кира Коврова

© Кира Коврова, 2019–2023.

© 45-я параллель, 2025.