Светлана
Львова

* * *

День – звон какой в китайском этом звуке, в раскосых розах, в поступи покорной… Сдувает ветер пену дикой сливы, И солнце ввысь несётся на качелях – и видишь вдруг, что бабушкины руки покрыты паутинкою узорной – и так узки, и так неторопливы, что жалко всех – и чай глотаешь еле. День… города беспечны, как павлины, в подножиях лежит вода нагая. Здесь гейши чернолицы и умелы, а их глаза похожи на осколки… Здесь в праздник дарят петухов из глины И на свирели ласково играют, проулки пахнут разогретым телом, и словари стоят на верхней полке. Язык, немотствуя, цепляется за нёбо – так просит неба всякая букашка, так взламывает ключ кору земную, так жадно жалость ищет утоленья. Беспечно-грустный сизокрылый голубь клюёт овсянку из разбитой чашки, волна узоры на песке рисует и, как ребёнок, тычется в колени…

Возвращение

Город со спутанными волосами. Воздух, опутанный голосами женщин, надтреснутых, словно стекло, если в него бросили камень – видишь? – насквозь прошло, смертью дразня, словно прошито. В этом сезоне прошлое модно круглое, как сквозняк, или в горошек, мелкий, как сито, а у меня угловато, как ситец, и, будто лето, коротковато – выше колена царапин кораллы… Город мой, вымышленный из полена папою Карло в хижине бедной с прогорклой холстинкой и луковкой горькой, с пломбой от счастья и Кларою беглой, плутовкою гордой… Помнит, что кто-то что-то украл – так ли уж важно – чей там раскатывается коралл в горле бумажном скороговорки, дальней родни, на сковородке, что там, в огне – угли одни иль самородки… Самую родину – род мой и рот, тени и звуки – город, не спрашивая, берёт в грубые руки. В самую кровь мою, в самую темь, в самое чрево город вгрызается только затем, что королевой стать не хотела – и не была яблочным червем… Улица в яблоках понесла Лошадью нервной, или конём, иль ладьёй-на-крови… Многая лета всем заблудившимся в лоне любви… – Ждите ответа, – голос из трубки тётки-врача, женщины в белом. Кто там всё светит из-за плеча познанным телом, астрой астральной, глазком, сквозняком – может, похожий? – Боже! Куда я лечу с потолком? – Жить может… Значит, могу, если слово в устах (вдруг показалось, что могота моя и маета вновь приказалась?) Сине-зелёные лужи-лужки, глазки-ресницы – мальчики-ангелы, чудо-дружки чёрной больницы!.. Сквозь забинтованный байковый ад им. Эрисмана разве сочащийся кровью гранат меньше, чем рана? Зарешечённое Рождество – манные крылья… Всем переломанным естеством вы мне дарили царство златое, младую меня, доброго волка, но сквозь мерцанье в больничных огнях пахло карболкой… Город мой голый, мой град-городок, стёртые ступни – царский подарок от тех, кто помог вылечить струпья, выправить струны, пальцы сплотить тёплой щепотью, чтобы прохожему щедро платить кровью и плотью.

* * *

Пойду с медведем по дням базарным, С моим облезлым братишкой бурым. Дары златые раздам бездарным, Дитя укрою змеиной шкурой. Ах, вёрсты, куцые одеяла, Слепой шарманки скрипит телега. Зачем я ветер не поменяла На горстку хлеба и горсть ночлега. Зачем я щедрой была и чуткой, Всё понимала и до и после… Утро взлетает серою уткой, Хвостом мотает усталый ослик. Он разметает пылинки страха, Унынья складывается зонтик. Чего-то хочет чужая птаха, И город всходит на горизонте.

Я всё раздала
(перевод с ирландского)

Я всё раздала. Я стоя спала. Мой голос охрип от простуды. Я вас не звала – жила как могла, с надеждой на Божие чудо. Моей красотой оплачен постой в пропахшею рыбой таверне. Я вас не виню, а к Судному дню и вовсе увижу, наверно. Я ваша сестра. А то, что стара – от горя моложе не станешь. Здесь злые ветра, а рано с утра всё чудится скрип под ногами. А выпьешь вина, вся жизнь так чудна – как будто была не со мною. Заснётся в хлеву – и как наяву, что платье на мне выходное. Что братья спокойный ведут разговор про шторм и про рыбную ловлю. Я сети тяну и молча тону во взгляде чужом исподлобья. В моря провожать – что малых рожать. На долю роптать не пристало. Я вас так ждала – на стол собрала… Чего же вас рядом не стало? Зови-не зови – дорога трудна: колдобины, пни да проклятья Но крошка любви, да чарка вина, да грош вам цена, мои братья.

* * *

Приходите в наше королевство – мы заварим вам зелёного чаю, будем лить его в прозрачную чашку, наслаждаясь мягким ароматом. Ничего, что вы зайдёте случайно, заблудившись на ветвистой дороге, испугавшись незнакомого шума, от печального дождя укрываясь. Ничего, что мы не бросимся на шею, а не глядя крикнем: входите в этот дом, похожий на фонарик из давно перегоревшей гирлянды. Ничего, что мы друг друга не узнаем, испугаемся простого вопроса – и, как ящерица хвост теряет, сбросим с губ своих тень улыбки. Ничего, что мы так одиноки, что так долго ждали друг друга – даже взоры наши потускнели, как на полке медные кувшины. Ничего, что мы друг другу не поверим, и что так нелепо устали, и что чай зелёный пахнет рыбой – приходите в наше королевство…

* * *

Букет невзрачный – часики да кашка. Вид из окна, колючая простуда. В твоих руках надтреснутая чашка и пряжка с шеи моего верблюда. Синица твоего прикосновенья ячменных зёрен не клюёт с ладони – и жизнь притихла, охватив колени в льняном хитоне… Паук в углу плетёт себе жилище. Висит картина в самодельной раме. И суетится ночь с улыбкой нищей, и тишина расходится кругами прозрачными… Я пошепчу о лете, поправлю крестик, сбившийся на шее. Пожав плечами, ты промолвишь: ветер. А из окошка вечностью повеет.

* * *

Дождь идёт никуда, как дитя неудачного брака. Он идёт на века, свысока и опять в облака. Он столицы смешал и поставил провинцию на кон, над землёю взлетая, как фокусника рука – над чудным сундучком, над качающейся змеёю, над могилами предков и кубиками городов. Он со всеми знаком, он, как потом, пропитан землёю, он потопом пропах и дыханьем цветущих садов. На горе Арарат, на твоём и моем семихолмье, где кричат петухи, создавая под небом уют, одичал виноград и стада застоялись в загоне. Не родятся стихи, и вина молодого не пьют. Там никто не смеётся. Там Канта читают с пелёнок. И мертвеют цветы, в колдовской обращаясь кристалл. Дождь прошёл, как беда, как никем не прощённый ребёнок… По верхушкам промчался и лужи перелистал.

На приезд друга

Что происходит? Просто сны: кричит сова, ребёнок плачет. К нам едут гости из Москвы, и наша встреча что-то значит. И, будто не было конца, торт покупаем, пульс считаем, сдувая пену лет с лица, сухие губы обжигаем. А под ногой хрустит хрусталь: шаги, мороженое, верность… Мы пробуем читать с листа чужих симфоний многомерность. Печаль клюёт зерно с руки, дворцом горит пятиэтажка… Как сладко пахнут шашлыки из тела белого барашка.

* * *

Который час? Который год? Что это – бред иль просветленье? И сколько их ещё пройдёт от замысла до воплощенья? Друзья мои, не вы, не вы на берегах Невы ленивой, и в теремах Москвы спесивой вас тоже не видать – увы… Нас время сеяло, как мак, крутыми пальцами по свету – в столицу ту, в столицу эту, а большей частью просто так. Но мы взросли на островах, где слышно, как растёт трава, где варят мёд, полынь жуют и вольно песенки поют. Там сослагательный глагол не жжёт и ничего не просит – лишь ветер приговор выносит да горбит голый косогор. Там знак неравенства нелеп. Там учатся молиться Богу, но камнем обернётся хлеб из булочной через дорогу.

* * *

Природы неловкие шутки – грачей неуместный прилёт... Там девочка в царственной шубке с улыбкой ступила на лёд. А мы, начитавшись Шекспира, раскланивались в дверях – и пела, как вьюга, как лира, верёвка меж черных коряг. Был мир чуть надтреснут, как голос, а мы выбегали на свет, снежинку ловя, словно пропуск в театр, которого нет.

* * *

Шла война. Был год две тыщщи первый. Невоенный, в общем, мирный год. Белый Дом накапливал резервы. Капало. Ругал Чечню народ. Молодые гладкие поэты о тоске грустили мировой, хаяли Москву и ждали лета по своей привычке деловой. И, хватив по две-по три «Петровской», вдруг переругались просто так, гений иль не гений Исаковский, а народ дурак иль не дурак. И чего им смирно не сиделось, курицы не елось, не пилось, ни о чём не плакалось, не пелось, как в народе сроду повелось... Расцветали яблони и груши. А пока орали у стола, хороша ль – не хороша ль «Катюша», Денисенко Светка умерла. Так же просто, как они ругались, вроде понарошку, без тоски... В небе друг на друга натыкались ангелы, огни и лепестки.

* * *

Как взгляд чужой исподтишка насквозь и мимо – влечёт короткая строка неотвратимо. Внезапная, как детский страх и как спасенье, обетованная страна, взахлёб веселье. Когда не нужно ничего вещать-пророчить а дела только-то всего начать да кончить. На жизнь похожая слегка, слегка – на праздник, меня короткая строка манит и дразнит. Но не даётся никогда чего не надо, а лишь нагая долгота строки и взгляда.

* * *

Люблю прикосновение ко лбу холодного стекла, корявый сад и белую избу, где я жила, и ломкий вкус колодезной воды в чужом ковше, игру в снежки, и запах резеды, и резь в душе, когда по кругу солнечной звезды кромешный бродит свет, и брошены сандальи у воды, и ветра нет.