Татьяна
Половинкина

Степь

По-над оврагом разросся ситник, И придорожная пыль столбом. В степи осока засела сиднем Зыбясь и в жёлтом, и в голубом. Зияла так ярово и наго От зноя выцветшая до дыр – Асфальта рисовая бумага И чернозёма сухой такыр. По автостраде катился ветер, Скирды кострами пронзали синь. Где сны попрятали по поветям, Катился ветер под Дебюсси, Солёной хлебною крошкой метил, Кропил непрошеную стезю. А за хлебами горланил петел, И граммофон дебюссил вовсю. Как будто скошен горячим ливнем И ослеплён от плетнёвых слёз – Был воздух августом окрапивлен И над собой, и над степью рос.

* * *

Ещё ловчит в траве кузнечик ломкий, Прозрачно с берегов речное дно, И слышатся со дна камней обмолвки – Любое слово глыбы-полукровки, Горбаторечно произнесено. Дрожит, как патефонная иголка, Истёртый луч – и с ним теснись, жидей, Покуда день не забренчал легонько – Подслеповато, ласково и колко На пианоле рисовых дождей. Где по углам невидимым не смолкли Сухие угли в бархатной золе, Как будто дым – горячий и прогорклый – Ныряя за рогозы и пригорки, Идёт овинник древний по земле.

* * *

Лёгкий месяц над водою Раскачался как гамак, И осанкой молодою Искривился полумрак. Сок течёт по подбородку – Яд невысказанных строк. Лба заоблачная корка Посреди тугих осок. Где ты будешь, чем ты станешь, Я тебя не повторю – Капля каменная капищ, Пригвождённая к огню.

* * *

«Не забудь своей сестрёнки милой
Имя нежное – Суок…» ©

На недужно впалой речке, прохудившейся от ветра, Жалкой выпушкой покрытой отражённых облаков, Как заношенной овчине – волн ревнивые осечки. И проклюнулась ошибка губ у самых уголков. За живой узорной ширмой утаю вину и нежность, За бумажным вечным шумом, за обшивкой чутких век. Мне совсем чуть-чуть осталось с сердца осенью обширной, Вот и цапельницы профиль в щуплом омуте поблек. В этом сумраке укромном да отпустится мне тайна, Где звучит привет запретный твой и карие сверчки, Где в безлиственных палатах от любви себя не помню, И по-сестрински мне светят звёзды в дикие зрачки.

* * *

Твердь в обломках безмолвных груба и нема, Но молитвы об углях сугубы. Ночь теряет опору, а город дома, Как большие молочные зубы. Тьма на убыль идёт, оставляя без сна И глумясь, и до боли голубя. Набухает кровавой денницы десна, Будто соком дубовые лубья. Уйма утренних звёзд догорает дотла, Умирает беззвучно и снуло. В смутной злобе от города ночь отвела Оголённое лунное дуло. Сотворённый воронкой и углем с нуля, Где простор воронком перепуган – По-над чёрными шахтами вышел в поля Смуглый луч причащающим плугом.

* * *

О вечной сути пресловутой, О пепле скудости иной Молчат беспутные минуты Наречной горечью степной. Как утлый ветер ниоткуда, Вползает в утреннюю стынь Змеиным ладаном и удом – Почти библейская полынь. То хлынет в захолустный угол, То скроется в пролом любой, Немой метели белый уголь Замаливая за собой. И льнёт, и пропадает втуне, Вплетается в ресниц разлад, И утыкается по-куньи В краеугольный снегопад. Но гиблую улыбку чью-то Я призываю наугад, Глотая, словно дымку чуда, Полыни смуглый аромат.

* * *

Впереди – дороги скатерть, По пятам – светлоголов – Неземным замятьем катит Круглый звон колоколов. Взором синий плат окину, Вновь торчит из-за краёв Света колкая мякина Через ситец на проклёв. От напутственных объятий, Как солома, бережёт Рут и дягилей приятель – Зяблик, ищущий рожок. К стеблям пожненным приникну, Где прощенья ипостась – Невозможной земляники Кровь чужая запеклась.

* * *

Над закуткой сушится мелисса, И, бездонный веку испокон, По каёмку колокол налился, Мочный на парной молочный звон. Одиночный луч у изголовья И трубы утробный перегуд Горечью, как молчностью воловьей, Пустоту покоя стерегут. От земли белок сквозного пара Вьётся, непорочный и живой, Где опавших листьев ждёт опара И восходит сумрак дрожжевой. Скуден день в докуке суетливой И до благосовестности глуп. Льнёт к стеклу другая ветка сливы, Как лубочный голубиный хлуп. Новый дух, послушность крыльев ширя, Прочь отринуть дольний мир готов, И набухли языки большие Дойных налитых колоколов.

* * *

Английской булавкой подколота к небу луна, Невидимой птицей метнулась в багульнике мавка. В пустых голубятнях навалом пустого зерна, А в храме – смолы, на ладони стекающей плавко. Блуждают огни голубых, золотых восковиц. Окурены ладаном благословенные будки – Угодные богу жилища расстрелянных птиц Тумана улун и подлунный пучок незабудки.

* * *

Укрыты муко́й бескорыстья, Где пожнивно полдень потух, Под снегом пожолклые листья И склочный придирчивый пух. Не мечется строчка отпето – Застыла, молчит ни о чём Нашивкой непрочного света, Копеечным тщетным лучом. На неба нечаянном сгибе Ночная подсказка близка, И чую я в мельничном скрипе, Какая мельчится тоска. Как чересполосица пега, Как очный покой нарочит, И как из горячего снега Вдруг чёрный петух прокричит.

Крещение

Сквозь молчаливый снегопад в ночи На розвальнях от рытвины очнись, Где памяти дороги скрещены, Где сучий надолб. Крошится снег с еловой епанчи, И рёбра, словно розы и лучи, Вживились в грудь. Крещенские желны Вострей, чем падуб. Как мученица роз, свечей, овчин – Я не хочу цветка, руна, свечи. Я паветвью могучей тишины Навечно стала б. Мучнистый путь раскаяньем звучит – Вина свечей, печаль каракульчи… И над землёй не различить ничьих Молитв и жалоб.

* * *

Тот, кто разоряет свысока Ожерелья мотыльков и примул, Как туман, небрежно опрокинул Глиняную крынку молока. Пуха петушиного раздор, Молоко в пуху и запах краски. Из тумана проступил крестьянски Рыжих грядок кружевной подзор… Нынче иллюзорно горяча Голубая лычка горизонта. Где качались в сотни солнц осоты – Облегчила ветки алыча. Трепет крыл. Весь мир – лакуна сна, Облако вверху не вяжет лыка, Птицы кличут притчевоязыко, Над разбитой крынкой проносясь. Словно изорвали образа – Листья в каплях золота и крови. Зрению пронзительные внове – Позолота, кровь и бирюза.