Валерий
Мазманян

Белыми нитками снега
осень сошьёт вечера

В парке печалится ясень – сумрак, аллеи пусты, ворон в монашеской рясе свитки считает листвы. Время устало от бега – всё по часам, как вчера, белыми нитками снега осень сошьёт вечера. В памяти жухлых растений солнце, дожди, синева. Я по разлукам рассеял горькие наши слова. Станешь зимующей птицей – чувства былые вернём... Знает душа, чем роднится ветреный март с ноябрём.

Шлейфом белая позёмка
тянулась за ночным прохожим

Ушёл февральский день в потёмки, утешил истиной расхожей, и шлейфом белая позёмка тянулась за ночным прохожим. Качали ветки сумрак вязкий, где сеял снег фонарь сквозь сито, твоей душе хотелось сказки, а не обыденности быта. Молчали оба и попутно теней смотрели пантомиму, и знала ты – проснёшься утром и смутным сном припомнишь зиму. Рассветы зазвенят ручьями – напрасно хмурилась сердито. И старый клён, скрипя плечами, дотащит солнце до зенита.

А верба ниточками ветки
сшивает облаков лоскутья

Тянусь душой к глубинке русской и в январе, и летом красным, где пьют берёзы воздух вкусный, и искорки синиц не гаснут. Тянусь туда, где наши предки ходили в церковь по распутью, а верба ниточками ветки сшивает облаков лоскутья. Пройдёшь пустое редколесье, тропа тебя выводит в поле, где хорошо идти под песню и примерять любые роли. Ни суеты и ни печали, и нет с собой сердечных капель... И солнце бледное качает сосна в большой мохнатой лапе.

И ветка крестит нас перстом

Спать рано – нет и десяти, а вечер окна золотит, фонарь и месяца рожок, и твоего шитья стежок. Январь сезоны все смешал, тепло – не кутай плечи в шаль, гардины сдвинь, не хмуря лоб, тебе поклоны бьёт сугроб. Окрестит ветка нас перстом – умом и сердцем примем мы и этот вечер не пустой, и благодать большой зимы, Спать рано – нет и десяти... И мотыльком ночным летит снежинка на оконный свет и улетает в память лет.

И осыпались цветом вишни
в минутной дрёме фонаря

Не знаю как, но понял сразу, что этот вечер сберегу – рассыпал под окошком стразы сугроб на выпавшем снегу; тянул в улыбке губы месяц – ждала любовь тебя давно, смеялась ты: не занавесить от взглядов фонаря окно! И облик обретало счастье – лицо с морщинкой у губы, такое тонкое запястье, ладошка с линией судьбы. Пустое слово было лишним, и я молился втихаря... И осыпались снегом вишни в минутной дрёме фонаря.

По окнам разлитую лунность
седые допьют облака

Когда загрустилось, попробуй представить весну в декабре, пусть лежбище белых сугробов сегодня у нас во дворе. Домой запоздалый прохожий за собственной тенью спешит, бессонные ночи похожи – одну выбирай для души, что было порой не до песен, навеки забыть помоги. И тополь на ветку повесит звезду из блестящей фольги, вернётся далёкая юность, и руку согреет рука... по окнам разлитую лунность седые допьют облака.

И память о недавней вьюге
хранила в лужицах вода

Пока погода плюсовая сугробы мучила до слёз, луна на стенах рисовала узоры веточек берёз. Вздыхали – мучают недуги, а в общем, возраст не беда, и память о недавней вьюге хранила в лужицах вода. Что разбудили галки криком дремотный лес среди зимы, о суетном и о великом полночи говорили мы. И сетью веток тополь хилый поймать две звёздочки спешил... и взглядом ты благодарила меня за оттепель души.

И к берёзовым лодыжкам
прижимаются сугробы

Зимний вечер волочится, стынет тень в нелепой позе, клёна чёрные ключицы побелели на морозе. Не о чем жалеть нам, кроме что покой бывает редко, старый тополь в полудрёме зазвенит хрустальной веткой. Ветер мяч луны катает, ищет, чем развеять скуку, путь далёкий до проталин – ты возьми меня за руку. Ты беспечна, я – мальчишка, про года забыли оба... и к берёзовым лодыжкам прижимаются сугробы.

А сутулый фонарь напечатал
чёрно-белое фото зимы

Не разбудят ни голубь, ни галка – сон аллеи до марта глубок, со вчерашней метели вповалку спят сугробы, свернувшись в клубок. Снег искрит, или это алмазы – у влюблённых причуды в ночи, после шёпотом сказанной фразы тишина по-другому звучит. Отгорели берёзы свечами, осень жизни придумали мы, а сутулый фонарь напечатал чёрно-белое фото зимы. Слово за слово – вечер короче, и весна у любви не одна... Утро ниточкой ветки пристрочит синеву к занавеске окна.

Бумагой комкая сугробы,
зима о нас роман писала

Полдня висело солнце низко, касаясь краем белой крыши, и ты была настолько близкой, что тихий вздох я сердцем слышал. О вёснах говорили редко, но знали, долго будет сниться листвы берёзовой виньетка на белизне пустой страницы. Молчали, что осенним ветром к нам занесло печали кокон и паутину чёрных веток до майских гроз не снимешь с окон. За вздохами таили оба, что для любви покоя мало... бумагой комкая сугробы, зима о нас роман писала.

И на веточке флагом –
синева, а не мгла

Что-то тени чертили на листочках зимы, вечерело в четыре, рассветало к восьми. И сугробу под вечер, расстилая постель, белоснежные плечи целовала метель. Когда месяц в ладонях не баюкал звезду, мы под окрик вороний не пускали слезу. Что печалью, что благом, ты понять помогла... и на веточке флагом – синева, а не мгла.

Голубой забьётся жилкой
ручей под белой кожей льда

Метёт метель вторые сутки, от серых дней срываясь в крик, увидишь – на синичьей грудке навек остался солнца блик. Сугроб у наших окон пухнет, к худой берёзе льнёт плечом, вечерний разговор на кухне о сокровенном, ни о чём. Не знают, падая, снежинки, их воскрешение – вода, и голубой забьётся жилкой ручей под белой кожей льда. Неделя-две – и все ракиты напьются серебра реки... как наши судьбы перевиты, узнай касанием руки.