Владимир
Алейников

I

Вот роза белая – для встречи золотой, И роза алая – от Матери Небесной, И всё, что зимнею зовётся красотой, Преобразит привет Её чудесный – Её улыбчивы скорбящие уста Хотя б на миг сегодняшнего взгляда, В них сокровеннее открыта высота, – И рвутся к ним цветы сии из сада.

II

Ромашки снежные расправят лепестки Над сердцевиной солнечного круга, Чтоб те слова, что были так близки, Не замела непрошенная вьюга, И флоксы пряные затеют карнавал Меж суеверий, ставших незабвенней, – И там, где сроду я смущённей не бывал, Настанет час для откровений.

III

Как некогда загаданная даль Глаза сощурить ныне заставляет, Где, имени туманнее, печаль Голубкой кроткой прилетает, Сей день подъемлет звёзды хризантем Судьбе в подарок и в благословенье, Чтоб оправдать понятное не всем Непостижимое горенье.

IV

Всечеловечного мы ищем языка, Рукой касаемся незыблемых понятий, Чтоб образ верности пришёл издалека, Не ускользая из объятий, Чтоб восприятия широкое крыло Оберегало и хранило Всё то, что к сердцу сразу подошло И душу гордую пленило.

V

Покуда теплится заветная свеча, И согревает, и тревожит, И весь огонь подобием луча Остаться в музыке пытается, быть может, И нет на свете горькой пустоты, Но всё заполнено и жизнью, и движеньем, – Пусть эти зимние поющие цветы Твоим земным пребудут продолженьем.

Полночь

Истосковавшись по зиме, Мы забываем оглянуться Туда, куда нам не вернуться, Куда не выйти в полутьме. Не заглянуть за локоток Обеспокоенной метели, – Мы сами этого хотели – Глотать потери горький сок. Неторопливей и черней Приходит сумрак вечерами, Как некий гость, к оконной раме – А мир просторней и верней. А мир осознанней стократ, Непогрешимый и суровый, Сгущает лезвия надбровий, Неподражаемый собрат. И снег, оттаивая вдоль, Не устоит пред этим взглядом, Зане смутился где-то рядом, Свою запамятовав роль. И что мне делать с этой мглой Без домино и полумасок, Где сыплют пригоршнями сказок В котлы с расплавленной смолой?

К зиме

Заручиться помощью твоею Может каждый: долго ли спросить? – Но тебя не просто разумею, Если счастья выпало вкусить. Как в закате щуриться прохожим, Так и нам ресницы опускать – Потому так пристально итожим То, что нам не век ещё искать. Хвойный дух, по-зимнему домашний, И тепло негаснущих свечей Обернутся близостью незряшной Небывалых странствий и речей. Холод рук окажется горячим, Позвоночник жаждой обожжёт Приближенья зрения к незрячим И уменья слышать наперёд. И велик, подобно пробужденью Огонька в пустыне за окном, Каждый миг, несущий впечатленью Продолженье в опыте земном.

Январским сумеркам

Январским сумеркам, коснувшимся стекла, Недолговечным и покорным, Чтоб ночь огромная, где мыслям нет числа, Лицо покрыла стягом чёрным – Река продольная, где в лодке нет весла, На лестнице – невидимых ступеней, – Январским сумеркам, сгорающим дотла В ладонях давних песнопений – Сей плач негаданный – сей голос средь зимы, Незамерзающий и ломкий, Чтоб звёзды на ресницах полутьмы Чело задели хрупкой кромкой, Чтоб сердце пламенем негаснущим зажглось, Душа крылатая о воле тосковала И сон нанизывал на медленную ось И судеб, и страстей немало, И открываема, как детские глаза, Ещё дрожала белая страница – Уже пропавшая заката бирюза, Меланхоличная граница, И забытьё, которому мила Печаль утраченная, созданная мнимым, – Январским сумеркам – сей оклик из тепла, Сроднившийся с непостижимым.

Январскими вечерами

Январскими вечерами Сквозь ветер в оконной раме, Где занавес нужен в драме Да месяц давным-давно, – Придут ли волхвы с дарами? – Ах, стало быть, суждено, Как прежде, гореть кострами, Ледком холодить вино. Покуда свеча не гаснет, Пока не сплетают басни, Не мучат души напрасно, По жилам струится кровь – Пылай же над миром, пламя, Чтоб зимнюю чуять новь! – Покуда наитье с нами, Жива ты ещё, любовь! Покуда не тает свечка, Сверкнёт в полутьме колечко, И снег, одолев крылечко, Никак не откроет дверь, И слух, как сверчок за печкой, Щекочет покой теперь, – Лепечет твоё сердечко, И ты моему поверь. Заснёт и проснётся дочка, Багульника лопнет почка, Вплотную подступит ночка, Чтоб нас испытать не раз, Чтоб хлеба катать комочки Да щурить зелёный глаз И ждать до утра отсрочки – Но так нам тепло сейчас!

Окна вечером

Как много их в оттаявшем окне, Воспринятых под знаком Водолея То искрами, летящими ко мне, То каплями, что выпьют, не жалея. И сколько их случалось мне постичь, Обнять порой и помыслом, и взглядом! – Спеши, спеши хрустальный слышать клич – Он чуток сам и встал с тобою рядом. И вспыхивают вдруг из темноты, Чтоб мы хотя бы раз не обманулись, Как будто беспокойные персты От клавиш чёрных к белым потянулись. Невольный обнаруживать мотив В движенье этом надобно живущим – И сердце обнадёжить, ощутив, Что всё ещё поправится в грядущем.

I

Вам, вспоминающим под зимнею звездой Мой голос, крепнущий и в бедах, и в удачах – Сей плач по музыке, – с ней дружен снег седой, Но нет в нём времени для слёз её горячих, Но нет в нём памяти о том, как голова Кружится, – странствия порой предвосхищаю, Когда тревожится о них созвездье Льва, Крылами взмахивая, вьётся птичья стая – И, укоряема и морем, и хребтом, К воде сбегающим, как будущие люди, Кричит, по-детски сетуя о том, Что нет в ночи моления о чуде.

II

Зима привычнее, чем ивы на снегу – На реках Вавилонских зазвенеть им, Воскреснув арфами в пылающем мозгу, Искомой вечностью, что в ссоре с Римом Третьим, Покуда музыка, пласты подняв земель И совершая свой обряд старинный, Уже затронет слуха колыбель, Чтоб жизни не было в помине половинной, Чтоб неповинная не маялась душа, Любви наперсница, свидетельница муки, – Баюкай, веруя, – и, горний суд верша, Благослови стенающие звуки.

III

Будь осязаемо явление твоё В огнях зажжённых, в окнах потаённых, – Пусть века отразилось лезвиё В глазах детей и в шёпоте влюблённых, – Будь осеняема перстами Божества В томленье странностей, где ждёт очарованье, – Ты музыка – и, стало быть, жива, Оправдывая сущность и названье, – К тебе лишь слово тянется давно – Давай с тобой взахлёб наговоримся, – Нам встретиться с тобою суждено, Нам ведомо, что мы не повторимся.

IV

Вот очертания напевов золотых Какой-то звон вдали разбередили, Чтоб сны, как бабочки, к огням слетались их В алмазах горести и сгустках звёздной пыли, Чтоб свечи оплывали в янтаре, Хранители надежды и печали, В жемчужном свете, в лунном серебре, В наитии, измучившем вначале, – Краса хрустальная, топаз и аметист, Гранатовые зёрна ощущенья И зелень замысла, где каждый возглас чист В кристаллах воздуха и отзвуках прощенья.

V

Земля немилая чем дале, тем родней, И небо ясное чем выше, тем дороже, – Да будет мир желаньем долгих дней – Твоё присутствие чем праведней, тем строже, Сокровище, оставленное нам, Завет неведомый, обет невыполнимый, Довлеющим подобная волнам, Ты, музыка, – приют неопалимый, Ты, музыка, – пристанище моё, И есть в тебе пространство без утайки, Целебное дарящее питьё, – И рвусь к тебе, к невидимой хозяйке.

VI

Фиалка флейты в дымке позовёт, И хрипота излечится гобоя, – И заново задумается тот, Кто смотрит, щурясь, в небо голубое, – Как трудно мне с собой наедине! – С тобою, музыка, вдвоём не унываем – И, счастьем не насытившись вполне, В иных пределах вместе побываем, Другим неподражаемым мирам Зрачки свои без устали даруем, Как листья дарят осени ветрам, Как губы тянут к женским поцелуям.

VII

Цветы растут – сиротствующий хор – В крови гвоздик и лилиях дремоты Лишь хризантем доверчивый укор О будущем напомнит отчего-то, – Забот смятенных мне ль не передать? – Пускай ещё пичуги солнце славят! – И, если доведётся отстрадать, В ларце на тайном донце ключ оставят, – Так лёгкие кружатся лепестки Подобием весеннего клавира, Что даже мановение руки Почувствует родительница-лира.

VIII

По струнам ударяет царь Давид, Восторженно пророчески вещая, Звучит псалом, – и ангел говорит, Участие блаженным обещая, – Ещё минут не понят стройный ход, А слава до того уже весома В огне светил и токе древних вод, Что ты её не мыслишь по-другому, – И Книга открывается вдали – В ней бытия оправдано горенье, И розе Богоматери внемли – Улыбке сотворенья и смиренья.

IX

Ты, музыка, – стремление уйти Туда, за близорукие границы, – Покуда нам с тобою по пути, Мытарства мы приемлем и зарницы, – В который раз потерян талисман, Надето обручальное колечко! – Скрипичный нарастает океан, Пред образами вспыхивает свечка, – Не говори: разлука тяжела! – Она беды намного тяжелее Затем, что въявь единственной была, – Ты дышишь всё-таки – вглядись ещё смелее!

X

Вот, кажется, архангелы трубят, – Настанет час – мы встанем и прозреем Во мраке гроз, где столько лет подряд Истерзанного тела не согреем, – Душа-скиталица, как птица, высока – Влекут её расправленные крылья Туда, где плавно движется река, К обители, что тоже стала былью, – А сердце в трепете то к горлу подойдёт, То в грусти мечется, ненастной и невольной, Покуда выразит, пока переживёт Сей плач по музыке – сей говор колокольный.

Элегия под знаком Водолея

Куда уходишь ты, созвездие моё? Останься друзою заветных аметистов, Чтоб века не терзало остриё Их грозной цельности, – а свет и так неистов, – Отяготившею горячую ладонь Останься верностью, – кто с музами не дружен, Тот не постиг скорбящий твой огонь – Язык его лишь верящему нужен. Кому же доведётся рассказать И то, как горлица стенает, понимая, Что узел памяти не в силах развязать, И то, как смотрят, рук не разнимая, В любви единственной, неведомо зачем Нахлынувшей сквозь отсветы и звуки И въяве осязаемой затем, Чтоб осознать явленье новой муки? Души не выпустишь синицей в небеса, А сердце, словно яблоко, уронишь На эти пажити, где ветер поднялся, И землю милую ты сам губами тронешь, – И там, где, замкнута закатною чертой, Забрезжит странница-страница, Возникнет мир, нежданно золотой, И в нём-то святости познается граница. Пусть поднимается и холода бокал, Напитком полон Зодиака, В горсти сознания, – не ты ль его искал? Не ты ли веровал, однако, Что, отделяемо, как лето, от людей, Молве людской обязано значеньем, Оно непрошено, – возьми его, владей, – Да совладаешь ли хотя бы с ощущеньем! Недаром в музыке вы, звёзды, мне близки – Как не наслушаться и всласть не наглядеться! – И расширяются хрустальные зрачки, В тоске открытые, чтоб радостью согреться, – Недаром ангелом, склонившимся ко мне, Утешен я, чтоб жизнь сулила снова Вся боль моя, возросшая вдвойне, Но ставшая хранительницей Слова.

Февральской музыке

Февральской музыке, стремящейся понять, Что в мире для неё невозвратимо, Где рук не тронуть ей и боли не унять, Покуда сердце слишком ощутимо В томящей близости примеров бытия С их изъяснением, предвестником прощенья, Февральской музыке – элегия сия, Хранящая приметы обращенья. Свистулькой тайною осваивая звук, Свирель подняв сосулькой ледяною, Чтоб некий смысл, повиснув, как паук, Встречал заворожённых тишиною, Приходит музыка, немая, как и мы, – Но вот измаяло предчувствие напева – И, странно возникая средь зимы, Растёт она предвестницею древа. Бывало ль что-нибудь чудесней и добрей? Знавал ли кто-нибудь вернее наважденье, Когда, оторвана от звёздных букварей, Она нутром постигнет восхожденье – И, вся раскинута, как яблоня в цвету, Уже беременна беспамятным итогом, Зарницей встрепенувшись на лету, Поведает о месяце двурогом? Недаром горлица давно к себе звала, Недаром ласточка гнездо своё лепила – И птиц отвергнутых горячие тела Пора бездомиц в песне укрепила, – И щебетом насыщенный туман С весной неумолкающею дружен, – И даже прорастание семян Подобно зарождению жемчужин. Мне только слушать бы, глаза полузакрыв, Как навеваемым появится фрегатом Весь воедино собранный порыв, Дыша многообразием крылатым, – Ещё увидеть бы да в слове уберечь Весь этот паводок с горящими огнями, Сулящими такую бездну встреч, Что небо раздвигается над нами.

I

Мы столько лет изведали во мгле, Рождённые под знаком Водолея, Что стали и печальней и смелее, Зачем-то приютившись на земле, – А жизнь ещё на диво хороша, И дни её всегда невосполнимы, И если ею, грешною, даримы – Глаза открыты и светла душа.

II

Так позднею средьзимнею порой Кружится снег над берегом и садом, Звезда встаёт – и месяц с нею рядом Укажет путь к ночлегу за горой, – Во льду ещё не движется река, Но чудится неспешное теченье – И мы осознаём предназначенье, Чья сущность от щедрот недалека.

III

Так воздуха невидимый шатёр Дыханье наше в мире сохраняет, Свеча горит – и ночь воспламеняет Всё то, к чему тянулись с давних пор, – И в пламени, увиденном не зря, Танцовщицею пляшет саламандра – И выгнутые ветви олеандра Подъемлются на грани января.

IV

Ах, сколько в чаше горечи твоей – И что за яд в моём таится кубке! Мы пьём с тобой – и день крылом голубки Стареющих затронет сыновей, – Ах, что за сладость в чашу налита – И что за нежность в кубке отстоялась! Мы пьём с тобой вдвоём, – какая малость Терзания земные и тщета!

V

А в небе поднимается, дымясь, Торжественною поступью светило – И если горесть нас не укротила, Есть в мире нескончаемая связь С растениями, ждущими весны, И с Ангелами, вестниками Слова, И если мы к смирению готовы – Горению навеки отданы.

VI

Скажи, скажи, – я весь тебе внемлю, Биенье сердца сразу понимая, – Зачем живём, огонь перенимая, Нахохлившись по-птичьи во хмелю? И я скажу, что мы живём затем, Чтоб именем седого небосклона Не мучили земли святое лоно – Пристанище, завещанное всем.

VII

Ещё мы постоим и воспоём Обитель наших странствий и терзаний В шипах тоски и розах притязаний, Открывшую полёта окоём, – Нет грусти, чтоб когда-то не уйти, Нет облака, чтоб дымкой не растаять, – И если время попросту представить, То, стало быть, нам тоже по пути.